Автор: Ивашов Николай Николаевич
Беседу проводит зав. отделом истории воинских
частей, прикомандированный от ГЛАВПУРККА
батальонный комиссар тов. СИДОРОВ А.Л.
Запись ведет стенографистка Шамшина А.И.
Тов. ИВАШОВ Николай Николаевич
1900 г. рождения. В 1916 г. окончил среднюю школу, подал заявление в университет на медфакультет. Но тут шла Гражданская война, и я пошел добровольцем в Красную армию. Сначала был в тяжелой дивизионной артиллерии телефонистом. Но ввиду того что у меня было среднее образование, окончил что-то вроде курсов при дивизии, был орудийным начальником, а последнее время работал старшим инструктором связи артразведки. Вместе с дивизионом был на северо-западном фронте.
В 1922 г., когда демобилизовывался, поступил в университет. В этот момент стал сильно болеть. В 1928 г. окончил университет и работал в клиниках. Потом работал в области профсоюзной гигиены. Последнее время работал в Московском музее охраны труда, руководил отделом ученого совета Московского института охраны труда. В партию вступил теперь, на фронте, в марте месяце.
Я был освобожден от военной службы по состоянию здоровья. В первые дни войны подал заявление, чтобы меня взяли в армию, но по состоянию здоровья отказали, сказали, что врачей хватит. Примерно 3-4 числа я подал заявление в формирующуюся ополченческую часть. Пришел туда, там врачей не было совершенно, так что сразу пришлось организовывать эту работу в полку. Попал я во 2-й полк. Стал искать медработников, чтобы организовать санитарную службу. Опыта в этой области совершенно не было, потому что как военный врач я никогда не работал. На первых порах это была обычная лечебная работа.
Сразу все пришедшие в ополчение были разбиты по батальонам, в батальонах по ротам и более знакомых с военной работой выделили командирами рот, взводов, отделений. С первого же дня началась учеба. Выдали небольшое количество винтовок, проходили оружейные приемы.
Среди пришедших в ополчение оказалось большое количество людей, совершенно непригодных к военной службе. Пришлось организовывать приемочную комиссию для того, чтобы их отсеять. Буквально с утра до позднего вечера приходилось сидеть. До 11 июля продолжалось формирование. С 11-го на 12-е ночью мы вышли всей дивизией. Дивизия формировалась исключительно из рабочих и служащих Куйбышевского района. Командиром 2-го полка был подполковник [И.А.] Балаган (правильно - Галаган), а комиссаром полка был [А.М.] Терентьев. Балаган - кадровый подполковник, участник финских боев и награжден за них орденом Красного Знамени. Он пришел к нам раненым. Командиром дивизии был полковник Борисов, а комиссаром [А.И.] Бормотов.
Люди были размещены в ряде школ. 2-й полк находился в Армянском переулке в школе. Одели дивизию перед самым отъездом на фронт в серые гимнастерки и серые брюки, выдали обмотки и пилотки. Дали очень небольшое количество винтовок для несения караульной службы. Позднее в Смоленской области нам привезли французские винтовки Лебеля. Предполагалось, что дивизия выйдет под Москву, километров на 30-40, будет там заниматься учебой и окончательно формироваться. Числа 11-го был получен приказ, в котором указывалось, что едем несколько дальше. Причем никто не знал, куда мы едем. Но смотря по тому, что нам дали машины, а нас отправили пешим порядком, как предполагалось раньше, можно было заключить, что едем мы довольно далеко. Всех на машины посадили, а нас было тысячи две.
За несколько дней до нашего отъезда к нам в полк пришла РОККовская дружина из Наркомвнешторга, которая потом прекрасно себя зарекомендовала.
Выехали, сказали всем, чтобы лишние вещи оставить, едем ненадолго и вернемся обратно в Москву. В 11 часов ночи погрузились на машины. Я узнал довольно поздно об отъезде - проводил санитарную подготовку полка, и даже некоторые были в бане, их срочно вернули.
Проехали Можайск, Вязьму. В Вязьме получили первое боевое крещение. Ночью вылетели самолеты противника. Я ехал в одной легкой гимнастерке. Хорошо, что со мной ехали два кадровых командира, которые дали мне шинель. Дрожали все, ночь была дико холодная. Я ехал как раз с командиром нынешнего минометного дивизиона Тененбаумом.
После Вязьмы мы остановились в районе совхоза Дудино, в дер. Подберезье, км 35 от Ново-Дудино. Сначала нас перемахнули по ошибке почти под самый Смоленск, а потом вернули в район Подберезья. Начали проводить фортификационные работы. Люди совершенно не привыкли к лопате и первое время принимали ее как оскорбление. Потом эти же самые люди участвовали в соцсоревновании, выполняя нормы, и делали эти фортификационные работы совершенно блестяще.
Я приехал на фронт изначально начальником санитарной службы полка. За меня схватились зубами, потому что врачей не было, а в первые же дни начались обмороки, потому что старички пришли. Мы их постаралась отсортировать и сейчас же отпустить домой.
Под Смоленском мы пробыли до начала сентября, а в сентябре нас срочно перебросили в Калининскую область под озеро Селигер. Мой полк там и получил боевое крещение. Он занял позицию на озере Селигер, вправо от Осташкова. Мы стояли в Запланье, Заозерье. В дер. Краснуха находился штаб и санитарная служба полка. Ввиду того что медико-санитарный батальон работал еще слабенько, до госпиталей было далеко, у меня прямо медсанбат был. В Смоленске вообще госпиталей не было. Нам не сказали, куда эвакуировать. Правда, у нас раненых не было, больные. Врачи только в августе пришли ко мне.
Под Селигером был бой, и я лично принимал участие в бою под Новосельем. Наши армии, которые попали в окружение, на нашем участке частично выходили. Тут наши части прекрасно дрались. До боев люди не могли найти себя. Они не думали, что им придется заниматься физической работой. Но такое настроение продолжалось очень недолго, и потом стали работать великолепно. Командиры были кадровые в большинстве случаев молодые лейтенанты, которые тоже не знали, как себя держать с этим контингентом. Все по возрасту годились им в отцы, причем многие с высшим образованием. Некоторые несколько грубо себя держали, забывая, с кем они имеют дело. Подполковник тогда их обрывал, говоря, что строгость необходима, но «имейте в виду, что они на несколько голов выше вас».
В основном велись разведывательные бои и потом были оборонительные, когда немцы наступали в дер. Новоселье. Там бился один наш батальон. Потом подошли казачьи части, которые поддерживали нас. Я, помню, приехал на место боя. Вижу, фельдшер растерялся. Человек никогда не был в бою. Вся эта трескотня, минометный огонь так подействовали, что он не знал, что делать. У него дрожали руки несмотря на то, что он был человеком пожилым. Пришлось тут же засучить рукава и заняться перевязкой. Немцы шли пьяные во весь рост в так наз. психическую атаку, кричали: «Рус, сдавайся!» - и тут их косили пулеметом вовсю. Наши части крепко дрались. Потом они обошли в лощине, и, когда стали выходить в тыл, мы получили приказ выходить на Новоселье. Отошли туда и закрепились. Наш рубеж мы передали 28-й армии. У нас уже было неплохое вооружение. Незадолго перед отъездом дали нам русские винтовки, автоматы, полуавтоматы, станковые пулеметы, ручные. Интересный случай был, когда миной ударило по щиту тяжелого пулемета. Щит разбило в кусочки и не поранило стрелявшего бойца.
В августе месяце ко мне пришли молодые врачи. Один из них назначался командиром санитарной роты, а второй - младшим врачом. Это была совсем зеленая молодежь, хороший народ. Потом получили приказ немедленно выехать навстречу наступавшим немецким частям, прямо попали под Нару. Второй наш батальон дрался под Боровском, потом под Редькиным, Куприным. Потери были очень большие, но дрались крепко. У нас мало было снарядов и умения не было.
Под Редькиным я получил сведения, что в Редькине лежат раненые, а за Редькиным и Куприным идет бой. Туда выехал санитарный транспорт. Взяли две повозки и две девушки-дружинницы. Шел снежок, уже паршивая погода была, холодно. Мне как-то не по себе, только, думаю, не нарвались бы они на немцев. Сел на лошадь Зорьку, нагнал их.
Подъезжаем с задов к Редькину. Тихо, слегка постреливают. Подъехали к одному из сараев, вдруг жесточайшая стрельба и из-под Редькина отходит 8-я рота, а немцы бьют по ней. Те стреляют и эти стреляют, а мы посреди. Смотрю на своих, нет, ничего, сидят спокойно, кони стоят. Санитар Петин верхом был. Говорю ему:
- Все-таки надо попытаться узнать, нет ли в деревне раненых, может быть, успеем их забрать.
- Сейчас, - говорит, - я быстро проскочу.
А немцы уже на окраине стоят. Он быстро проскакал, у каждой избы остановился, спросил, прискакал обратно, говорит, что раненых уже нет, всех эвакуировали. Я говорю:
- Ну что же, товарищи, надо отодвигаться. Отойдем в ближайшее селение.
Только отошли от сарая, немцы нас увидели, стали класть мины. Выехали в лес, там стали. Мины, когда стоишь за прикрытием, не так страшны, но приятного мало. Отъехали в лес, и я их оставил. Они стали брать на себя раненых, эвакуировать.
С лекарством в тот период было очень плохо. В период боев под Москвой у нас перевязочный материал, медикаменты были, а в период работы под Смоленском они появились только во второй половине [так в тексте]. Первый период очень плохо было со снабжением. За это был снят тогда начальник санитарной службы дивизии. Из Смоленска мы выехали в конце августа - начале сентября.
Наши части вначале дрались на рубеже Редькино - Куприно - Отрепьево, потом отошли на дер. Козельское, оттуда из Корякова. Тут наши части сильно поредели, были измотаны в боях. Часть из них с отдельными помощниками начальников штабов или с самим начальником штаба вышла в район Наро-Фоминска, а командир полка был в Корякове. Там же был весь штаб, обозы, санитарная служба полка; и я как начальник санитарной службы получили приказание двигаться в Деденево. Туда уже отошел и обоз 2-го полка. В Деденеве я чувствовал, что дело пахнет гарью, нужно организовывать оборону. Запретил людям раздеваться, раскладываться. Из Корякова я отправил, использовав весь наличный транспорт, 42 повозки с ранеными. Там раненых, которых удалось эвакуировать с поле боя, я отправил всех. Назначил санитаров на каждое звено и отправил их в госпиталь.
Первое время до августа у нас было четыре санитара и одна фельдшерица на полковом пункте, а в батальонах были командиры санитарных взводов, женщины-фельдшерицы, а в одном мужчина-фельдшер. Из женщин была одна ополченка, одна мобилизованная и фельдшер-ополченец. При некоторых из них была 1-2 [сан]дружинницы. Уже потом постепенно начали они оформляться в том виде, какой должен быть в полку. Санитарные роты как следует формировались в полку уже в августе месяце. Тогда санитаров столько, сколько нужно. Получили транспорт в конце августа.
В этом Деденеве неожиданно нас атаковали немецкие передовые части, которые обошли нас. Вдруг они подняли шумиху. Я поставил на оборону и санитарную роту с таким расчетом, чтобы выйти на зады деревни. Те, кто пошел по главной дороге, им здорово досталось. Мне удалось вывести через середину деревни без всяких потерь. Люди были дисциплинированные, вывели все обозы, все медикаменты, транспорт. По лощинке отошли на грунтовую дорогу. Шли некоторое время по этой дороге. Потом углубились в лес, где шла наша артиллерия, отходящая на Слизнево. Причем не было директивы, куда отходить. Посовещавшись с командиром артчасти, который имел твердое указание отходить на Слизнево, я тоже принял решение отойти туда и там задержаться. Шли мы Дедневским лесом, и пред нами предстало тяжелое зрелище: жгли все, что нельзя было вывезти. Какой-то повозочный везет ящики. Вижу, он распрягает коней. Спрашиваю:
- Что ты делаешь?
- Да вот, на что они теперь мне, все равно не могут везти.
Я ему категорически запретил бросать коней. Поехал. Через полчаса этот повозочный догоняет нас. Вид у него был залихватский, по-видимому, выпил. Он был обвязан огромными кусками сала вокруг груди, спереди и сзади и перетянулся кушаком. К седлу у него тоже было привязано два куска шпику. В руках у него был огромный нож, и он желающим товарищам отрезал куски сала. Подъехал к одной из фельдшериц, Власовой, и предложил ей кусок сала. Она посмеялась с ним, поговорила, и он отрезал ей кусок сала. Потом подъезжает ко мне, говорит:
- Что же, командир, а ты не хочешь? Смотри, потом пожалеешь.
Он подъехал ко мне, отрезал кусок сала. Я взял его, и оно очень через несколько пригодилось, потому что с питанием у нас было не очень хорошо. По дороге подобрали ящик с концентратами. Этого бойца, обвязанного салом, как средневековыми доспехами, я никогда не забуду.
Оттуда вышли к Слизневу. Моста не было. Уже вечерело. Стали перебираться вброд. Часть приехала на повозках, часть верхами. А на той стороне был почти отвесный берег. У нас было всего около 25 повозок. Их пришлось [подниматъ - вписано сверху ручкой] буквально на руках. Ввиду того что не было видно, куда двигаться, было уже темно, один из товарищей встал с керосиновой лампой. С этой лампой люди поднимали повозки. Потом я подивился их выдержке и героизму своеобразному, потому что устали дико, измотаны, очень долго шли.
Вытащили, таким образом, весь обоз к Слизневу. Оно было забито отходящими частями. Поспали там часа 3-4 и на рассвете вышли в направлении к штабу дивизии, нашли его. Это было в Кеменском. Оттуда получили указание о дальнейшем движении. Через некоторое время у меня связь с дивизией была потеряна, поскольку мы отошли на пару километров. Телефонов не было никаких. Потом послали туда. Оказалось, там штаба дивизии уже нет. Это было в октябре. Все время я был в километрах 5-6-8-10 от дивизии. Придет один товарищ из дивизии, говорит: двигайтесь в направлении, скажем, Мачихино, там много обозов. Пришли в Мачихино, там никого нет. В конце концов я решил пойти в Руднево. Люди устали, измучились, хлеба не было, но народ был дисциплинированный. Приходишь один, организуешь круговую оборону для того, чтобы не попасться к немцам. В одно из моих пребываний в деревне неожиданно для себя поймал немецкого шпиона. Это было очень любопытно. Привели одного, стали его допрашивать. Он несколько путался в ответах. В конце концов оказалось, что он немецкий шпион. Сознался он полностью, указал, что ему передан был пароль. Юзик его фамилия. Отправили его в штаб дивизии. Штаба дивизии не нашли, передали его заградительному отряду. Потом я узнал, что он все-таки попал в штаб дивизии. Там в особом отделе его допросили и отправили в штаб армии.
Собрали большое количество оружия. Когда я пришел на боевой рубеж, привез с собой две большие телеги с оружием: 2 пулемета, 2 ППШ, один исправный.
В Рудневе я узнаю, что где-то недалеко штаб армии. Обрадовался, думаю, что сейчас узнаю, где находится штаб дивизии. Приезжаю туда. Бунин, начальник отдела кадров, встретил меня в штыки. Я говорю:
- Надо сначала спросить, у меня часть полностью цела. Я хочу знать, где находится дивизия, чтобы в конце концов ликвидировать это неопределенное положение.
У меня было разослано три связных, которые искали дивизию. Мне сказали, что дивизия находится на Волковской Даче, а вечером приезжает связной, привозит мой рапорт с надписью командира дивизии, который предлагает прибыть на Волковскую Дачу. Организовали там что-то вроде медсанбата. Но все сидят без перевязочного материала. А тут бой идет, раненые. Стали мы в Могутове и с места в карьер занялись оказанием помощи.
4 ноября я из санотдела армии получил приказ принять санитарную службу дивизии.
У меня было тяжелое время боев под Атепцевым. Я пропускал через медико-санитарный батальон до 700 человек. Это были латышские части, 338-ю к нам присоединили, так что мы буквально задыхались. Здесь многих товарищей я представил к правительственным наградам. Некоторые работники по несколько суток не ложились спать.
Среди врачей москвичей мало, а девушек-добровольцев много. Прекрасно работала одна сестра 2-го батальона под Боровском. Там она под огнем, когда наши части отошли, шли остатки, ухитрилась в этот момент эвакуировать до 80 раненых без всякого заполнения документации, просто составляла список. Там у меня был хороший эпизод в связи с работой одного санитара. Был бой под Куприном и был ранен лейтенант Попков. Вызвался его вытащить санитар Розов. Я ему говорю:
- Давай попробуем как-нибудь вытащить его оттуда.
- Ну что же, давайте вытащим. Я пойду, - и пошел за несколько километров к самой деревне.
Мы, правда, подтащили повозку к самой опушке, и Розов вытащил его прекрасно.
НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел I. Оп. 27. Д. 1. Л. 33-41.