Записки ополченца 4-й Куйбышевской дивизии Георгия Николаевича Матвеева

Автор: Георгий Николаевич Матвеев, ополченец 4 ДНО

Записки ополченца 4-й Куйбышевской дивизии[1]

Нет крепостей, которых я не брал.
     Мать родила меня для битвы грозной.
          Но я чужих земель не попирал. 
               Я чист пред солнцем и пред небом звездным.

                    ХИМКИ. МОСКВА
 

Химки. Сходня

Наступил 1941-й год. Над Советской страной разразилась гроза. Наш народ подвергся жестокому террору. Фашистские самолеты разрушали го­рода, села. Всюду смерть - на полях, на тротуарах городских улиц, кровь, разрушенные здания.

Помню второй день войны. Город Химки, встревоженное население. Я вошел в военкомат. Возбужденные лица. Раздалась команда: «Ста­новись!»

Мы стали в ряд. Человек в гимнастерке обратился к нам, добровольцам, с призывными словами:

- Советская страна в опасности! Надо мобилизовать все силы, все име­ющиеся человеческие резервы. Время не ждет. Нашу землю топчут варва­ры, но мы не из тех, кто встречает врага на коленях. Мы, когда надо, уме­ем и воевать. Русские всегда побеждали. Об этом говорит история. Били и «псов-рыцарей», свергали татарское иго, шведов, победили Наполеона, в годы Гражданской войны разорвали кольцо 14 капиталистических госу­дарств, «разгромили атаманов, разогнали всех господ». Судьба того, кто поднял меч на нашу страну, - быть битым. Нелегко нам дается победа, но мы знаем, уверены в том, что будут разбиты и фашисты.

Агитатор замолк, затем призвал: «Кто изъявит желание вступить в ряды ополчения, отойдите к двери!» Большинство - у двери. В стороне стояли несколько человек.

Площадь перед военкоматом была полна народа. Тут были и жите­ли Сходни - мои старые знакомые: Перфильев [1], Шувалов [2], Кольцов [3], Петров [4], Кондратьев [5], Гаврилин [6], Данилин [7], Ларионов [8], братья Ильины [9], Клеметьев [10], Климов [11], Кузнецов [12], два брата: председатель колхоза и бухгалтер из колхоза Машкина, Ивановы [13], Се­менов (впоследствии Герой Советского Союза) [14]. Некоторые - из Сол­нечногорского района, Матвеюк из г. Химки [15].

В каждом взоре светилась гордость от сознания, что они с этого дня стали солдатами - защитниками Советской страны и скоро возьмут в руки оружие для борьбы с ненавистными врагами.

Я - ополченец

3-го июля утром дул легкий ветерок. Перед окном сосна, качались ши­рокие лохматые ветви. Я собирался в поход. Все необходимое в саквояже. Попрощался с женой, малышом, и в путь-дорогу. Начиналась солдатская жизнь. От Джунковки до Сходни не более трех километров. Пошел к шко­ле № 1, где формировались части ополченцев из жителей Химкинского и Солнечногорского районов.

Двухэтажное кирпичное здание школы ожило. Мы получили матра­сы, одеяла. Мимо меня прошел столяр из сходненской деревообрабаты­вающей артели Кондратьев [5]. Он улыбнулся. Я любил этого человека за то, что в глазах его, словно в зеркале, отражалась его добрая, чуткая душа. Следом за ним шел грузный Федор Князев [16], так же, как и Кондратьев, житель Сходни. Повернув в нашу сторону свое веселое лицо с крупными чертами, он поднял над головой кулак.

-Таким кулаком только чертей глушить в ненастную погоду! - сказал Илья Калашников, мой сосед из Джунковки.

-Правильно говоришь! - ответил Князев, - я своим кулаком буду дол­бить да глушить врагов.

Князев славился своей большой силой.

Вечером, сидя на койке, вспомнил я Гражданскую войну, Владивос­ток - мою родину, сопки, тайгу, партизанские засады на японцев и каппе- левцев.

С тех пор прошло немало лет, но память о товарищах и друзьях - Пименове, Докукине, Хрустицком, Онопке, Умурваеве, Апрелькине - почему-то возвратила меня к тем славным дням, когда мы вместе защи­щали советскую власть на Дальнем Востоке.

В школе

Сидим в школе на полу. В окна струятся светлые лучи солнца. Бывший председатель местного колхоза Иван Иванов [17] слегка хриплым голосом говорит:

-Вот грянула война, и заботы в сторону, уборочная побоку, все колхоз­ные дела насмарку... А ведь нужны сейчас рабочие руки!

В разговор вмешался Василий Бабурин [18], крепыш из деревни Пикино.

-Да, цветет, братцы, гречиха, теперь самая пора ей - июльская.

-А ловко фашисты нас подсекли. - тяжело вздохнув, добавил Демен­тьев [19].

-Вот теперь и собирай урожай, враги его затопчут, - вторит ему Миха­ил Кондратьев.

-Ну чего горевать, коли нечего надевать! Знай - наряжайся. Живы бу­дем - не помрем! - успокоительно произнес скуластый, высоколобый, плечистый ополченец Максимов [20].

В коридоре показался командир.

-Поднимайся! - раздался властный голос.

Мигом все на ногах. Строимся. Идет перекличка. В ответ слышны бо­дрые голоса: Моисеев [21], Ольшин [22], Смирнов [23], Гладков [24], Гу­ров [25], Морозов [26], Кольцов [3], Петров [4], Ильин [9], Кузнецов [12], Калашников [16], Хмель [27], Князев [16], Кондратьев [5], Слезкин [28], Данилин [7], Шведов [29], Коньков [30], Салазухин [31], Шварц [32], Де­ментьев [19], Парфенов [33].

Геройский поступок

Июль 1941 года. У станции Сходня в эфире звучит голос Левитана. Группа жителей жадно слушает передачу. Сумрачные лица. Все молчат.

Наш ополченческий батальон шел из школы. Маршируем по улицам поселка. Занятия закончили, вошли в школьный двор. Команда - ра­зойдись!

Вскоре взводный командир Федор Князев, бывший милиционер, кричит:

-Выходи строиться!

Построились в две шеренги. Слышится команда:

-Поднять правую руку!

Мы недоумевали - зачем? Стоявший рядом со мной сутулый худоща­вый ополченец руку не поднял.

-Руки не поднимешь, а еще идешь воевать, - с укором произнес Князев.

Чернявый заговорил:

-Братцы вы мои, что ж сделаешь, стал я инвалидом. Сцепщиком, зна­чит, я работал, руку повредил. С вами на фронт уйду.

-Не уйдешь, - решительно произнес Князев.

-Буду разведчиком, - настаивал чернявый.

-Я тебе говорю - иди домой, - приказывает взводный.

Нехотя бывший сцепщик вышел из строя, озираясь, зашагал по пыль­ной дороге.

Приближался вечер. Долго беседовали ополченцы. Слышался голос Иванова [13]:

-Ну, братцы, удивил нас чернявый. Надо же, инвалид, а ведь не захотел в тылу остаться. Патриот, что и говорить!

Ополченцы умолкли. В классе мы лежали на матрацах. Подошел легкой походкой круглолицый крепыш, командир пулеметной команды лейте­нант Бычеловский.

-Сегодняшний случай для нас показательный. Инвалид, любящий свою Родину, изъявил желание идти в ополчение. Он совершил подвиг...

Учеба

Началась учеба. Князеву дали взвод. Он шел, командуя зычным голосом:

-Раз-два, раз-два.

-Три танкиста, три веселых друга. - пели, шагая по пыльной дороге.

Многие еще не сбрили бороды, усы. Выпячивали грудь, бодрость вли­валась в тело. Вспоминал молодость. Рядом с нами шагало подразделение черноглазого лейтенанта. Слышались веселые голоса. Партизанский гимн «По долинам и по взгорьям» гулко звучал на улице.

-Этих дней не смолкнет слава! - пели ополченцы.

А позади нас шагала ватага сорванцов, наши спутники - шаловливые мальчуганы. Шел гордой походкой веснушчатый паренек, одетый в буде­новку и рваный отцовский мундир, на боку «командира» болталась дере­вянная сабля.

Ребята весело переговаривались, завистливо поглядывали на ополчен­цев и в душе завидовали взрослым, тем, кто в скором времени должен уйти на фронт.

В Армянском переулке [34]

Короткая военная учеба подошла к концу. На станции Сходня погрузи­лись в вагоны. Миновали ст. Подрезково, Планерная, Химки.

Москва, Армянский переулок. Наши части размещены в просторной светлой школе. Ночью я лежал в коридоре со скуластым Ильиным [9], но днем помещение освободили, а сюда влилась новая партия ополченцев. Потоком шла молодежь. Почти у всех к ремням прикреплены саперные лопатки.

В 4-ю дивизию Куйбышевского района вливались москвичи, среди них инженеры, учителя, научные работники.

ПОД ВЯЗЬМОЙ. ИЮЛЬ - АВГУСТ 1941
Федор Князев

Июль - август 1941 г. Мы под Вязьмой.

-Как хочется жить! - взглянув в небо, произнес Князев. - Небо, брат­цы, синее! Казалось бы, жить мирно, ан нет! Словно земли мало: тес­но фашистам. Прут на нашу землю. Гитлер обещал своим солдатам по 100 гектаров, а уж многие авансом получили по два метра - могильную норму. План у гансов сорвался.

Он говорит, а в его больших серых глазах чувствовалась безграничная ненависть к непрошенным гостям.

Я, как и все, внимательно слушаю взводного. С ним я подружился, живя под Москвой в поселке Сходня. Он был всегда жизнерадостный, но теперь в нем бушует гнев. Помню, в военкомате в городе Химки, когда нас спросили, кто пойдет добровольцем, Федор одним из первых вышел из шеренги, сжал кулак и заговорил:

-Бить будем! Спуску не дадим! Винтовку в руки! А выстрелим метко! Нет, я непременно пойду воевать!

За ним уже вышли все остальные, и на месте остались стоять всего лишь несколько человек.

Федор молчал. Мы сидели, курили. Каждый был погружен в воспоми­нания о доме, детях, родителях, о Родине, а иные думали о возлюбленной. Впереди качалась от ветра тучная рожь.

Я думал о Князеве. Силен, ох как силен! Недаром односельчане о нем говорили: «Медвежья сила, согнет любого!»

Погибнет урожай

Август 1941 года. Мы стоим в деревне Дугино [35].

Идем копать пулеметные гнезда, рядом шагает маленький, юркий Ко­ролев. Восхищенный видом поля, он обращается к ополченцам:

-Рожь! Какая рожь красавица! Да, урожай будет небывалый!

Королев [36] замолкает. Мы идем и топчем ногами красавицу-рожь.

-Ее бы надыть собрать, да недосуг. Видать, в драке волос не жалеют, - говорит сердито Кондратьев. - Думаю, фашисты неподалеку уже от Вязь­мы. Да, погибнет урожай.

Роем окопы

Неуемный ветер роется в стоге. Колышется желтое море несжатой ржи. На небе чернеют тяжелые тучи. У меня на сердце бесконечная грусть. Эх, домой бы! Как там живут в тылу, под Москвой?

На меня оглянулся взводный и, улыбаясь, проговорил:

-Жми, не стой! Рот не разевай, жми, как на кашу!

-Да, жми, жми! - добавляет Петров [4].

-Давайте, ребята, шевелитесь, - подбадривает долговязый, словно жердь, Голубев [37]. - Это не как в песне - «наш скорбный труд». Чем больше выкопаем окопов, рвов, тем легче будет удержать врага.

Через каждые пятьдесят минут отдыхаем. На лицах выступает пот, ру­бахи хоть выжимай.

НА БЕРЕГАХ СЕЛИГЕРА [38]

В дороге

Солнце жарит вовсю. Наши машины поднимают облака пыли, оставля­ют за собой желтые шлейфы. Пыль хрустит на зубах. И так до самой ночи. Спали в машинах. Я долго не мог уснуть, вспоминал Москву, почему-то Арбат, большой поток людей, поселок Джунковку, откуда я ушел опол­ченцем.

Второй день в пути, по дорогам, где что ни шаг, то ухабы. Куда везут - военная тайна. Урчали машины. Рядом со мной сидели Перфильев и Ко­ролев. Кольцов, обращаясь к нам, говорил:

-Фашисты топчут нашу землю, а как же, хлопцы, прекрасен мир! Взгляните на рябины - красота!

По сторонам фиолетовые вязы, легкий ветер шевелил пурпурные ки­сти черемухи, одиноко стоявшей на опушке.

-Да, все это мы видим: и синее небо, и лес в осеннем наряде, - произ­нес, улыбнувшись тонкими губами, Голубев. - Но все это не для нас! Вот ведь поговорка пошла фронтовая: спрашиваешь о судьбе Ваньки - услы­шишь в Наркомздраве, это ясно - угодил в госпиталь. Бывает хуже: узна­ешь, что Гаврила в Наркомземе - значит, нет его в живых.

-Да, лежит боец и больше никогда не встанет, не глянет на небо, на землю, на родных и друзей, - тихо проговорил Терентьев [39].

Но не унывал всегда жизнерадостный Бычков [40]. Он рассказывал оче­редной анекдот:

-Плыл один пассажир на пароходе с Кавказа. Качка в море была, его, беднягу, укачало. Он выскочил из кубрика и шумит: «Капитан, капитан, держи по ровным дорогам!»

Мы от души смеемся, хотя и трясло нас основательно, и положение наше было не лучше, чем на бурных волнах моря. Но мы были во власти шоферов, да и судьба наша была в их руках.

Первые стычки с врагом

Красуха - деревня у озера Селигер. Здесь впервые произошли стычки - сближение лицом к лицу с фашистами.

Стою в блиндаже вблизи озера. Томительно тянется время. В амбразуру блиндажа дует ветер и льет холодный осенний дождь. Впереди виднеется неприятельский берег. В небе реют фашистские стервятники.

Сегодня мы побывали у трясины, куда упал наш самолет, потом воз­вратились в деревню Красуха. Я и Бычков вошли в просторную избу. Неистовый ветер дул в расшатанные рамы.

-На земле наши бойцы бьются, а в воздухе тоже не сладкий мед, - ска­зал с глубоким сочувствием к солдатикам колхозник - хозяин избы. - Вы на посту были, вам, поди, только озеро видно, а небо не видать. А тут два наших самолета за двумя фашистскими гоняются. Мы ждали, собьют немчуру, а получилось иное - подстрелили враги нашего. Смотрим, лет­чик пошел на снижение да и врезался в трясину. Поди, видали?

Село Красуха. На противоположном берегу возле города Осташково слышится стрельба. Наблюдаем за нашим лихим пилотом. В полдень быв­ший председатель колхоза шлет нам «депешу»: «Приезжайте! Летчик пере­бил стадо, чтобы коровы не достались врагам». Ранним утром мы прича­лили на лодках к противоположному берегу озера и торопливо подобрали убитых коров. Вечером получили добавочный паек.

Словно мать родная

Наступил дождливый сентябрь. Сидим в избе. Терентьев чистит дуло винтовки. Бычков курит возле окна. Ливень хлещет в окна.

-Ну, зарядил, проклятый! - шамкает беззубым ртом старуха, ставя на стол горшок с картошкой - угощает нас.

-Ешьте, дитятки! - в ее выцветших глазах тоска; по сморщенной щеке скользнула слеза. - Ну, ешьте же, ешьте. Может, вас и не станет, убьют окаянные!

-Нет, этому не бывать, - решительно произнес Бычков. - Не отчаивай­ся, бабушка, мы еще потягаемся. Не на то ж мы родились, чтобы с ходу умереть!

В разговор вмешивается Терентьев:

-Мы, бабуся, план свой имеем: на каждого приходится десяток фаши­стов отправить на тот свет.

-Эх, дитятки, план-то планом, а вот мой сынок-то тоже говорил: «Не сдамся!», а пуля-дура его и нагнала. И лежит он, бедненький, теперь где-нибудь под березой. Ну, ешьте, ешьте, дитятки, на здоровье!

-Да, бабушка, ты права! - произнес с грустью Бычков. - Чему быть, тому не миновать! Ну, а раньше времени все же нас в гроб не вопрешь.

-И то правда. Вишь, вон, вы-то не унываете, - одобрительно прогово­рила старуха.

-Да, чего унывать, коли нечего одевать! Знай лишь наряжайся! - шутит Бычков.

-Русская душа! До чего ж ты хороша, - думал я о бабушке.

На печи ворочался старик. Он балагур и, сев на краю печки, све­сил ноги, вмешался в наш разговор. На его старческом лице пробежала улыбка:

-Жить бы вам, солдатики, да поживать, ан нет, пришли окаянные! Я-то при царе Николае у Брусилова был. Но война войне, видать, рознь. У нас тогда было братание. А теперь не подойдешь к врагу - голову оторвет.

Дед закашлялся.

-Видать, конец света! - и он, кряхтя, слез с печки.

Ветер бился в раму. Я вынул блокнот и стал записывать впечатления за пройденный день.

Взвод Бычеловского на рубеже

Сегодня ушел вперед со своим взводом лейтенант Бычеловский. Мы полюбили его как сына. Среди нас было немало ополченцев постарше его в два раза. Он наш командир, а иной раз стеснялся и скромно говорил:

-Нелегко мне приказывать отцам!

Но дисциплина распространяется на все возрасты. Он с нами с момента формирования на Сходне, из Московской военной школы вместе с лейте­нантом Соколовским. В Красухе мне не пришлось быть у Бычеловского: часть наших бойцов: Веритнева, Бычкова, Королева, Перфильева - пере­вели, как и меня, в особый отряд, и мы уже были в составе взвода лейте­нанта Семкина.

Я на посту. Без Бычеловского мне грустно. Я привык к лейтенанту. Он научил нас штыковому бою: кололи чучело - мешок с соломой. «С этим в бою не пропадешь!» - говорили ополченцы. Но на деле разлука с лейте­нантом Бычеловским была короткой.

Нескончаемые разговоры. Ополченцы впервые побывали на рубежах и получили боевое крещение. Словом, дивизия вступила в соприкоснове­ние с фашистами.

-Стояли мы, - рассказывает Ларионов, - возле деревни, названия не знаю, а с фланга виднелся ветхий сарай. Озеро поблизости. На проти­воположный берег послали разведку. Ждали, ждали - заждались. Начали уже тревожиться, а разведка словно сгорела.

-Видать, попали в капкан! - говорили ополченцы.

-Гляньте: на том берегу - разведка!

-Нет! Едва ли! - проговорил, глядя в бинокль, Бычеловский.

Видим, как с нашего берега отчалила лодка. Скоро привезли военных, среди них капитан и несколько бойцов - они выбрались из окружения.

-А разведка? - поинтересовался я, - наверное, погибла?

-Нет, нет, - ответил Чернышов [41], - вернулась целехонька!

Идут дни за днями. По утрам становится прохладно, с озера веет сыро­стью. Славная местность для охоты и рыбной ловли, но ныне здесь охота иного характера, на другого зверя, нарушившего покой советского народа.

Мы еще стоим на Селигере.

-Вот ведь, судьба! Вы наш воспитатель! При встрече с Вами вспоми­наю, как Вы организовали драмкружок, теперь поете, - говорит Ларионов, обращаясь ко мне.

Значит, моя работа оставила след в воспоминаниях Ларионова и его друга Чернышова. Это хорошо! Влияние школы и работы избы-читальни сказалось, и довольно сильно.

Мы вспоминаем Морщихино, гастроли нашего драмкружка по со­седним деревням и селам. Вот когда была весенняя пора! С какой охотой и энтузиазмом мы выступали тогда на сцене. Вспомнил я братьев Крыло­вых - Мишу, Виктора, Алексея [42], а также Кузнецова [12].

-Слушайте, я хочу поделиться с Вами наблюдениями, - предложил Ла­рионов.

-Какими? - заинтересовался я.

-Ведь я не верил армейским газетам. Не раз писали в них, что фашист­ские летчики гонялись во время налетов даже за одним красноармейцем, а вот недавно удостоверился. И в правдоподобность сообщения газеты я поверил, когда стояли на высотке возле озера. Мы сидели в одиночных окопах, видим, как над озером появился «мессершмитт», выкрашенный в желтый и голубые цвета. Наш связист попал в переплет: вьется самолет, норовит его уничтожить, а тот на лодке гребет к берегу изо всех сил. Фа­шист открыл огонь. Мы шумим, волнуемся в окопах, советуем:

-Беги в сарай!

Услышал нас связист, подогнал лодку к берегу, бросил весла да и скрылся в сарае. Стервятник и тут не успокоился, бьет по сараю. Свя­зист не усидел да и в дверь. Крылов надрывается:

-Милок, - кричит, - беги к нам!

Связист побежал, а пули возле него свистят. Он то упадет, то снова на ногах, то по-пластунски ползет. Добежал до окопа, едва отдышался, дер­жится за грудь.

-Ну, - говорит, - сердце того и гляди выскочит!

-Теперь уже ничего, - успокаивает его Королев. - Теперь ты, братец, хоть не снаружи. Вот фашистская морда, одного и то гоняет, как козу.

-Ишь додумался. Ясно! Морально издевается даже над одним, - сказал лейтенант Бычаловский.

Ларионов с досадой продолжал:

-А ведь как обидно, что нет зенитки, а то от самолета остались бы одни воспоминания!

Мы все внимательно и с тревогой следим за самолетом-стервятником. Так и хочется нажать курок, да нет команды. Приказ - не выдавать места рас­положения окопов, и вот мы сидим словно зрители. Обидно, но так надо.

Ополченцы слушали, затаив дыхание, комсомольца. Но вот он провел пятерней по упрямым волосам, надел пилотку и закончил свой рассказ словами:

- Но стервятник все же нас разнюхал и дал очередь. Мы к брустве­ру жмемся. Хлоп на дно! У фашиста, как видно, иссякли патроны, са­молет взвился. Но мы увидели, как он погрозил кулаком и улетел, подлюга.

Вывезли рожь

Сегодня я и Бычков получили благодарность от командования ди­визии. Чувствовалось, что скоро мы покинем Селигер. Меня и Бычкова вчера с утра послали в одну из ближайших деревень, которую наши уже оставили, и через какой-нибудь час-полтора сюда могли войти фашисты. А ведь здесь находилось немало ржи, затаренной в мешки.

Как и всегда, Бычков был нетерпелив:

-Давай, милок, собирайся!

-Куда? - спросил я.

-В разведку.

-Что ж, готов, как штык, - ответил я.

-Ну, тогда трогаемся.

В пути Бычков рассказал, что мы получили боевую задачу: в деревушке кулачье, чувствуя, что в скором времени войдут фашисты, разогнали ло­шадей да попрятали сбрую; наша задача - в двадцать минут нажать на из­менников, вывезти хлеб на территорию, занятую нашей дивизией.

-Конечно, задача нелегкая, - подумал я, - но приказ есть приказ, и наша святая обязанность - выполнить задание любой ценой.

Мы шли по берегу озера, повернули в глубь леса, миновали просеку и вскоре очутились на поляне. Подвывал осенний ветер. На сырую землю падала порыжелая листва.

Я иду следом за худощавым Бычковым. Он шагает широкими шагами и говорит:

-Ушко держи востро. Следи, как бы немецкая разведка не вынырнула в пути.

Увидели несколько касок - наши солдаты. Миновали окопы, еще недав­но оставленные ополченцами. Попалась на пути огромная воронка.

-Ничего себе ямища! - заметил Бычков. - А кровища - видишь?

Я заглянул в воронку: действительно, крови было много.

-От бойцов ничего не осталось, - угрюмо проговорил Бычков.

-А кто здесь был, брат, не разберешь. Напишут родным: «Пропал без вести». Эх, и жисть-то наша солдатская! Сегодня жив, завтра - лапти квер­ху, - грустно размышлял Бычков.

Миновали кострище. Бычков приостановился. Вынул красный ситце­вый кисет и ловко завернул цигарку. Помолчал и проговорил:

-Война! А вот бы кончилась, ей-богу. Удочку взял бы, земляных червей накопал, окуня или язя ловить пошел бы.

Он тяжело вздохнул, махнул с досадой костлявой рукой и проговорил:

-Рыбок, видать, нам удить не придется, где-нибудь похоронят нас под березой.

-Не унывай! Живы будем - не умрем, - подбодрил я своего дружка.

Так с разговорами мы незаметно подошли к деревне.

Действительно, на окраине возле накренившейся набок избы стояли за­полненные рожью мешки. Нам навстречу вышел мужик, большеголовый, рыжебородый, с жестким выражением в злобных глазах, и вместе с ним вы­сокий, словно жердь, худой второй мужик; трое стояли у обочины дороги.

Мы остро чувствовали неприязнь в их суровых глазах.

-Ну что ж, где сбруя? - взметнув жесткий взгляд на рыжебородого, строго спросил Бычков.

Мы стояли, держа винтовки наперевес.

-Лошадей, сбрую предоставьте через десять минут, - скомандовал Бычков. - Не доставите, мы вас, как куропаток, перехлопаем.

Мужики, с опаской оглядываясь, исчезли на соседней улице, ведущей на окраину деревни, где шумели дубы.

Минут через десять верхами подъехали крестьяне. Неизвестно откуда появились мальчуганы, выносили из изб припрятанные чересседельники, вожжи; женщины принесли хомуты, дуги.

-Давай! Жми, мужики! Да не мешай! Живей! - кричал Бычков.

Мужики торопливо запрягали лошадей. Один разноглазый вяло пово­рачивался. Видно, не торопился.

Бычков скомандовал:

-А ну, припужнем!

Мы взяли винтовки наперевес. Штык Бычкова приблизился к животу разноглазого, тот вначале застыл, но потом засуетился.

-Ишь, какой прыткий, - отметил Бычков. - А ведь видать - предатель!

Разноглазый воровато оглянулся.

Вскоре мы шагали за растянувшимся вдоль дороги обозом. Было ра­достно.

-Ишь, из-под носа у немчуры рожь-то вывезли, - радовался Бычков.

На передовой

Ветер колышет деревья. Начался листопад. На темно-зеленой листве краснеют ягоды рябины.

Возвращаются из окопов в деревню Красуху ополченцы. Лица осуну­лись, глаза провалились. У некоторых каски, служившие котелками, чер­ные, в саже: варили в них суп, кипятили воду для чая. У двух ополченцев шинели с обгорелыми полами, видать, сожжены у костра во время сна.

-Да, вид у них невоинственный! - думаю я.

Теперь наш взвод занял высоту. Слышен шелест листьев да звенящий свист ветра. Ночь темная. Сижу в окопе. В темноте не видно даже рядом сидящего Бычкова. Я окликнул его:

-Ну, как самочувствие?

-Ничего. Только спать до смерти хочется.

-Ты уж того... смотри не дремли!

-Да, нет, я не сплю. Я подумываю о Балабанове. Жену там оставил.

Разговор оборвал взводный:

-Ну, хлопцы, потише, чай, не дома на печке.

Нас отделяло от фашистов лишь картофельное поле. Враг не дремал. У фашистов, как у нас, нервы натянуты как струны, по всей вероятности.

У меня ныла нога. Еще днем я ползал три раза по оврагам к картофель­ному полю. Удачно приволок добавочного пайка - целый мешок картош­ки. Да вот в пути упал и крепко зашиб колено.

Отделенный поручил мне следить за флангом, будить того, кто задрем­лет. Он был уверен во мне. Знал, что я всегда начеку.

Один из ополченцев храпит довольно громко. Я подошел к нему.

-Эй, браток, хватит спать! Ты так храпишь, что тебя фашисты услы­шат. Наденут мешок на голову да и уволокут к себе.

Браток недовольно цедит сквозь зубы:

-Отстань! На кой ляд будишь меня?

-Буди, буди сонулю, - приказывает Королев и обращается к нему. - Слышь, рябой, ты проспишь царствие небесное, да и угодишь у фрицам в лапы.

Я снова в окопе. Время тянется томительно долго. Наконец прошла ка­завшаяся вечностью ночь. Враги и не пытались наступать. Рассвело.

-Бычков, есть хочешь? - спросил я.

-Чертовски, аж живот к спине прирос.

Но нас перебил Веритнев:

-Хлопцы, котелки на линию огня.

Было понятно, что с тыла по-пластунски волокут к нам термосы с пита­нием. Передаем друг другу котелки. Взводный ставит их возле березы.

-Поедим, значит! Ну, разевай рот пошире, - крикнул Бычков.

Но неожиданно прогремел сильный взрыв мины, и от нашего аппети­та не осталось и следа. Заговорил пулемет неприятеля. Я нырнул в глубь окопа и через минуту вновь высунулся. В соседнем окопе, возле Бычкова, стоял, разинув рот, Байков, живший в мирное время на станции Крюково. Он недоуменно спросил:

-Разве стреляют?

-Глухая тетеря, - прокричал Бычков, - ныряй в окоп!

После сильной стрельбы наступило затишье.

-Котелки утрахали!

-Что ты городишь? - встревожились ополченцы.

-Котелки в лепешку!

-Беда! - сокрушается Тверитиев. - А в чем есть будем?

Что-то хотел еще сказать, но новый взрыв возле самых окопов заглу­шил его слова.

Я выстрелил. Вокруг заработали затворами, началась беспорядочная стрельба.

-Березу, того... подранили, - сказал Бычков с жалостью. И сказал так, словно о живом существе. Действительно, береза разбита, остался голый ствол.

-Бедняжка! - думал я. - Окончательно ты стала инвалидкой.

Минометный огонь утих.

-В чем есть-то будем? - недоумевал Байков.

Слева из глубокого окопа кричит отделенный:

-Растяпы! А где солдатская смекалка? Снимайте каски!

Мы передали друг другу каски, и вот уже едим довольно жидкий суп. Готова и солдатская оценка ему: суп жидок, крупинка за крупинкой гоня­ется с дубинкой.

-Ешь, какой дают. Разбираться нечего, чай, не у тещи на блинах, - ус­мехается Бычков.

Каски пустеют. И снова наполняется наша своеобразная посуда, но те­перь уже кашей. Вкусна еда на воздухе! Да и аппетит нагуляли зверский.

Началась бомбежка.

-Надеть каски! - приказал отделенный.

Остаток каши я быстро съел, и каска уже на голове. Рядом рябой тоже надел второпях каску, и оставшаяся в ней каша потекла по его голове, щеке, носу.

Где-то в стороне падают бомбы, на озере столбы дыма, а думы невольно о мирной жизни. Сейчас бы пойти в лес, побродить, послу­шать, как шепчутся деревья, поохотиться бы. Нет, не скоро будем жить спокойно.

С левого фланга бежал рослый ополченец и тревожно кричал:

-Братцы, досидитесь, немцы вас захлопнут!

-Чего городишь? - рассердился отделенный.

Наши отошли, а он бежит вдоль оврага. И тут же приказал мне:

-Матвеев, за мной!

Я выполз из окопа. Пошли в разведку. Миновали заросший кустарни­ком ров, под ногами шуршит стылая листва. Вот и деревня. Глухо. Не вид­но ни души. У обочины дороги лежит убитая лошадь, повозка опрокину­та. Ясно, наши отступили. Тут же валяются вожжи.

-Бери, - командует отделенный.

-Зачем? - спрашиваю я.

-Пригодятся! - твердо произносит он.

У землянки штаба

Шум листопада. Я стою возле землянки. Здесь штаб батальона. Слева из-за туч прорвался луч солнца и исчез. Я стою и наблюдаю за осыпью зо­лотого дождя. Тихо к ногам падают березовые листья.

Осень. Невольно вспомнил родину - бухту Золотой Рог. Но наша при­морская осень была иной: небо синее, прибой волн, зеленые медузы, рас­пластанные на берегу водоросли, морские звезды. Все это осталось в памя­ти. Невольно душа рвется к берегам Амурского залива. Как хотелось бы сейчас очутиться возле скал, чтобы волны - величавые и дикие - бились бы у ног.

Мечты прервались. В штабе шел оживленный разговор. Чувствовалось, что мы скоро покинем Селигер, а куда судьба нас закинет - неизвестно.

В пути

Утром шли мимо девушек. Их более сотни. Они усиленно копают про­тивотанковые рвы. Высокая смуглая девушка откинула назад тяжелую косу, рядом хрупкая; увидели нас и машут руками.

Мы идем мимо. Невольно в каждом из нас просыпается воспоминание о покинутых семьях, детях, любимых.

Мы уходим. Вдали видны косынки и упрямо роющие землю девушки. «Судьба многих, - думаю я, - быть может, не дожить до победы».

Над вершинами деревьев реют стервятники. Мы ложимся. Думаем: за­метят девушек, бросят бомбу, и на этом месте останется только кровь и трупы. На душе нелегко. Горечь. Где же моя белокурая жена?

Лихославль

Дивизия шла, растянувшись по дороге. Подходили к городу Лихо­славль [43]. Настроение тяжелое, чувствуется, что фашисты распоясались.

Встречаем в пути людей: рабочих, колхозников. Сплошной хаос. Все то­ропливо уходят к Москве.

Враг силен и коварен. Он идет на разные хитрости. Ходит слух: город Калинин в руках фашистов, наши части отступили.

Фашисты сбросили десант. Наши не сразу сообразили, что это были не солдаты германской армии, а начиненные опилками чучела.

Уходим по дорогам.

Торжок

Обилие церковок. Идем по городу, кругом руины. Здесь несколько дней свирепствовали неприятельские самолеты. Идем мимо двора: видим разби­тый шкаф, разбросанное белье. Над убитым стариком низко склонилась ху­дощавая женщина. Черные волосы распустились по ее костлявым плечам. У обочины лежит мужчина, у него снарядом оторваны руки, лицо в крови.

Мы идем по дороге, а рядом колонны отступающих. Беженцы покида­ют деревни, везут на повозках жен, детей. Тяжело ступают лошади. Над землей низко плывут облака.

Идем по улице мимо какого-то здания, видимо, в нем размеща­лось учреждение. Вдруг подул ветер, и навстречу нам полетели день­ги. Мы их подхватываем. Один шустрый ополченец набил ими полный котелок.

-Ну к чему ему это богатство? - смеется Ларионов. - Он в гроб что ли их с собой унесет?

-На том свете в ресторане гулять будет! - шутит Бычков.

Мы движемся в бесконечном людском водовороте. Нет конца бреду­щим беженцам. Шагают старухи, старики с мрачными лицами, у детей землистые лица, худоба, нездоровый блеск глаз. Женщины несут узлы. Движутся подводы, нагруженные домашним скарбом. На небе свинцовые тучи.

В БИТВЕ ПОД МОСКВОЙ
Под Боровском

Нашу дивизию перебросили на Киевскую дорогу, за Наро-Фоминск. Это были напряженные дни. События развертывались под городом Бо­ровском.

Части нашей дивизии заняли деревню Мятлево. Под вечер началось на­ступление. Шли на мост. Ополченцы разглядывали автомашины, поверх которых был натянут брезент, предположили, что везут понтонные мо­сты. Но зачем? Ведь здесь был мост через реку.

Было тихо. Один из ополченцев из взвода Бычеловского попросил лей­тенанта отпустить его в город к семье. Через час он вернулся и делился ра­достью с товарищами:

-Ну, братцы, видел свою бабу, ребят.

Ополченцы завистливо поглядывали на жителя Боровска.

Играют «гитары»

Под Боровском впервые были применены «гитары» - так называли орудие, наводящее панику на фашистов [44]. Били наши термитными снарядами. Командование дало распоряжение: усилить огонь по Боровску; предполагали, что здесь засели автоматчики.

-Ну, «гитара» заиграла, - шутил Богословский.

Орудие подняло настроение ополченцев. Пальба продолжалась и на следующий день, до самого вечера.

Ополченцы отошли от Боровска. Противник наступал. Отдельные под­разделения нашей дивизии на время оказывались окруженными. Бата­льон, в котором находился взвод Бочаловского, занял круговую оборону. Фашисты освещали местность ракетами. Канонада не утихала. Было мно­го раненых.

В дозоре стоял комсомолец Чернышов. Ветер дул в лицо, принес незна­комую речь. Ополченцы напрягли слух. Было ясно: к дозору приближа­лись всадники.

Чернышов все же окликнул:

- Стой! Кто такие?

Фашистские кавалеристы повернули назад. И снова были слышны лишь вздохи ветра и видны ракеты, поднимавшиеся к небу и освещавшие темноту.

Ополченцы ослабли от недоедания: продовольствия не подвозили, трудно было что-то найти на грядках, в огородах осталось лишь немного капусты и свеклы.

К окруженцам пробрался капитан из штаба армии. Это повысило на­строение бойцов. Вскоре после прибытия капитан вывел ополченцев из окружения. Часть отступила удачно; позади слышалась стрельба: это от­ставших обозников обстрелял неприятель. Фашисты отсекли часть обоза систематическим пулеметным огнем, затем открыли по ним огонь из ав­томатов.

Командиром нашей роты был назначен капитан Синицын, из погра­ничников. На рассвете он вывел роту в большое село. Только расположи­лись на отдых, как уже прозвучала команда: «В ружье!» Капитан из штаба дал распоряжение отступать. Пехота шла за артиллеристами, ополченцы везли пулеметы. Прикрывали отход комсомольцы батальона - Чернышов и Ларионов. В сарае установили пулемет.

Фашисты вели огонь из церкви. Чернышов был первым номером - бил из пулемета по церкви. Пулеметчикам приходилось менять огневую пози­цию, чтобы не попасть под огонь противника. Казалось, что враг вот-вот засечет и выведет из строя двух наших героев.

Когда наш батальон удалился на достаточное расстояние, пришла пора отойти Ларионову и Чернышову. Вывезти пулемет было невозможно: враг наступал, да и пулеметчики ослабели. Чернышев отстегнул с винтов­ки СВГ нож и вонзил в кожух, вырвал замок. Вырванные части они броси­ли в навозную кучу и после этого отступили. Но в пути, со стороны насы­пи, пулеметчиков настиг огонь.

Батальон остановился в лесу. Фашисты не унимались, били миномет­ным огнем по ополченцам. Отступили к реке Нара. Жители указали, где находится мост, некоторым бойцам удалось уйти в Наро-Фоминск.

Часть батальона была направлена к деревне Атепцево. Была сформиро­вана рота автоматчиков. Направленная в Атепцево разведка боем взяла де­ревню, с помощью местного жителя, колхозника, захватили в плен пьяно­го фашиста. Его извлекли из печи, он был без сознания.

Утром пришлось отступить под натиском фашистских танков. В пути попытались вызвать пленного на разговор, но он упорно молчал, удив­ленно оглядывался, словно не веря, что находится в плену. Языка достави­ли в штаб дивизии.

Юрий Чернышов и Александр Ларионов

Юрий Чернышов и Александр Ларионов росли в дер. Морщихино Солнечногорского района. Юрий был пониже ростом, плотный крепыш. Александр сухощавый, длинноногий. Они дружили, вместе ходили в шко­лу. Иногда между ними возникали несогласия, в драке почти всегда по­бедителем был суровый Юрий. Учились они в Сходне в школе № 1, что находилась на улице Горького. Шли годы, они стали юношами, повзрос­лели. Когда на нашу землю напали гитлеровцы, комсомольцы вступили в ополченцы 4-й Куйбышевской дивизии, были переброшены под Вязьму в Ново-Дугино.

Каждый день в руках юношей были лопаты, они усердно рыли проти­вотанковые рвы, окопы, пулеметные гнезда. В конце августа Вязьма оста­лась позади, дивизия была переброшена в Калининскую область. Алек­сандр и Юрий побывали на передовой, месяц на Селигере и снова в путь - дивизия переброшена под город Боровск, здесь разворачивались бои гран­диозной битвы за Москву. Ополченцы из последних сил сдерживали на­тиск. 6 дней шли жаркие бои, нужно было выиграть время, чтобы подо­шло подкрепление.

Батальон, в котором были Юрий и Александр, выходил из окружения. Комсомольцы вызвались прикрыть отступающих товарищей. Они заняли выгодную позицию, открыли огонь из пулемета. Фашисты не решались продвигаться под пулеметным огнем, залегли, отстреливались. Когда кон­чились патроны, Юрий и Александр зарыли в навоз пулемет, а сами от­ступили - последними.

Позади осталась давно прошедшая война. Чернышов и Ларионов вер­нулись с фронта на родину. По-прежнему живет Юрий в Морщихине, он водит поезда, Александр работает на мебельной фабрике в г. Сходня.

Ноябрь 1941 года

Наш взвод стоит в деревне Савеловка [45]. Маленькая деревушка в несколько домов. Мы живем на окраине, в избе, возле которой вырыт неглубокий ров, уходящий в лес.

Избы расположены в ряд по одной стороне улицы, на другой - невы­сокие заборы, овощехранилище, скотный двор. Со всех сторон лес, много берез.

Дорога, идущая через Савеловку, уходит в Наро-Фоминск, на Вол­ковскую Дачу, в деревню Могутово. Отсюда можно попасть в Атепцево, Слизнево. Недалеко от Наро-Фоминска расположена деревня Ивановка.

За деревней стоят легкие пушки. Стреляют редко. «Берегут снаряды», - говорит стоящий рядом со мной на улице Солдаткин. Действительно, прогремит над нами орудийный выстрел, и снова длительная тишина. Так ежедневно наши артиллеристы экономят снаряды.

Думаю часто: как же будут воевать с немцами? Плохо с оружием, снаря­дов не хватает. Немцы своей техникой нас задавят, у нас в руках - винтов­ки, немцы вооружены до зубов.

Стычка

У продовольственного склада шумит лейтенант Семкин:

-Приготовить вещевые мешки!

Мы разгружаем склад. До отказа заполнили наши вещевые мешки и тронулись в путь. Ноги вязнут в липкой грязи.

-С таким грузом далеко не уйдешь. Лямки плечи сотрут, - переговари­ваются ополченцы.

Резко прозвучала команда:

-Снять мешки! Выбрасывай все лишнее! Оставить белье и патроны!

Мы с быстротой и ловкостью выбрасываем на ходу все, топчем кон­сервные банки, большие куски сала, сельдь.

Как из-под земли появились фашисты, открыли огонь.

-Ложись! - командует Семкин.

Грохнулись прямо в грязь.

-Матвеев, командуй!

Я поднял взвод в атаку. Наступаем, часто передергиваем затворы. Во­круг свинцовый ливень. Фашисты дрогнули, исчезли в чаще леса.

Продолжаем путь в Савеловке.

-Гад! Продажная шкура, - слышен голос Семкина. - Удрал гад к фа­шистам.

-Кто? - интересуюсь я.

-Горох.

Я вспоминаю паникера, который нередко цедил: «Батюшки, Гитлер весь мир завоюет!»

Ясно, что Горох продал нас, выдал расположение наших частей.

* * *

Мы по-прежнему стоим в Савеловке. Занимаем рубеж обороны - край­нюю избу. В остальных избах расквартированы артиллеристы. Наши ору­дия отвечают на вражеский обстрел через промежуточные интервалы - сказывается недостаток снарядов. Фашисты часто бьют из минометов. Хо­дить по улицам приходится с опаской.

Длинными становятся ночи. Поднимешься, выйдешь наружу поды­шать свежим воздухом и вновь в избу. Бычков и Солдаткин вышли и на­правились ко рву, где каждый день, да и ночью, несем дежурство. Фаши­сты располагаются невдалеке.

Я думаю почему-то о весне. Наступит она, радостная, зазвенят в голу­бой вышине жаворонки. Жить бы! Ан нет, может, придется лежать у бере­зы, и не услышишь дыхания весны. Во сне часто вижу седые волны Амур­ского залива и большеглазую сестру Пашу. Она стоит в церкви, зажигает свечи и... сквернословит. Седой поп шипит:

-Изыди, сатана!

Пришло время идти на боевое дежурство. На улице бушевал неуемный ветер. Где-то в стороне Наро-Фоминска трещали пулеметы.

Бойцы из Прибалтики

Два месяца держим оборону. Наше отделение по-прежнему стоит на окраине деревни. Мы пропускаем бойцов, идущих со стороны Прибалти­ки, отбираем оружие, отправляем в тыл - в формировочные пункты.

Сегодня пришли трое: высокий, молодой рязанец, суровый тамбовец в рваном пиджаке и третий - в женском пальто.

-Вот маскарад! - улыбается Викторов [46].

Тот, что в женском пальто, с обветренным лицом, заговорил просту­женным голосом, и его безбородое, бледноватое узкое лицо оживилось:

-Понимаете, братцы, маскарад нужен - шли через кордоны, уходи­ли из Прибалтики, отдавали шинели, да и солдатское обмундирование, и наряжались во что придется. Вот я, например, нарядился в бабье пальто. Надо было уйти. Ежели подойдешь в солдатском, фашисты схватят и пу­стят в расход.

Его перебил рязанец:

-Натерпелись! Генерал Павлов [47] перед самой войной всю технику, почитай, подогнал в Прибалтику, все добро немчуре досталось, 500 са­молетов в воздух не поднялись, вместо горючего зарядили аэропланы водой!

Заговорил и тамбовец. Лицо его точно пергаментное, по щекам глубо­кие морщины. Он открыл беззубый рот:

-Да, жизни в Эстонии нам дали, как и в Латвии и Литве, фашисты уничтожают наших, а богачи да холуи бьют нас с чердаков, из-за угла, да откуда только не стегают. Многих поубивали. Полковник Воронов вышел с боем из Прибалтики.

На Волковской Даче. Встреча с командующим армией

День выдался пасмурный. Осенний ветер срывал последние листья с деревьев. Я и Бычков шли лесом на склад за продуктами. Уныло каркали вороны. Под ногами хлюпали лужи, местами затянутые тонкими льдин­ками: по утрам начались заморозки.

-Тишь, и зверя не видать! Двуногие звери пришли, - зло произнес Бычков. Приостановившись, он воскликнул:

-Косой!

Заяц застыл на месте. Бычков взял на прицел и недовольно произнес:

-Заяц был бы в сумке, да беда наша - стрелять нельзя: фашисты очень близко.

-Пальнешь, - проговорил я, - да в штаб не попадешь, команду оста­вишь без продуктов.

Мы снова в пути. Падала листва. Ветер дул с севера. Пройдя несколько километров, мы дошли до Волковской Дачи. У штаба суетились ополченцы.

-Бачишь?

-Что? - отозвался я.

-У дверей - командующий!

-Кто? - заинтересовался я.

-Ефремов [48].

Я впервые видел командующего армией. Он стоял скромный и ничем особенно не отличался от окружающих. Простое русское лицо с усами. На нем была солдатская шинель. Он оживленно беседовал с черноглазым штабником.

-Вот простота! - проговорил Бычков.

Я невольно почувствовал симпатию к Ефремову. Постояли минут де­сять, разглядывая командующего, и пошли на склад за продуктами.

В Савеловке. Вести из Наро-Фоминска

Из Наро-Фоминска слышна усиленная пулеметно-винтовочная стрель­ба. Слышались сильные взрывы. Фашистская авиация кружила над городом.

Наро-Фоминск разделен Нарой на две части: одну заняли фашисты, на противоположной стороне - наши. Идут разговоры: фашисты берут на­ших в плен, ломают винтовки, надсмехаются: у них вооружение намного лучше.

-Ничего, смеяться будут последние.

В избе шла оживленная беседа, главная тема - где фашисты ударят.

-С запада начнут наступать! - сообщил нам пришедший из Могутова связной Максимов [20]. Я с ним долго беседовал еще до войны в Джун- ковке - поселке, где жили наши семьи. В наш разговор вмешался Бычков и твердо произнес:

-Нара, братцы, выручает! Гитлеровцам нелегко приходится!

Я слушал и думал: «Техника хромает, да к тому же фашисты готови­лись к войне долгие годы, а мы овладеваем военной техникой на ходу».

Открываю счет

Первые дни декабря. По деревне весь день особенно яростно бьют фа­шистские минометы. Видим: со стороны деревень Ивановка и Афанасовка отступают бойцы. Во взглядах растерянность. Я останавливаюсь. Задер­живаю с десяток бойцов и командую им: «За мной!»

Мы засели в хлеву. Приказываю не высовывать далеко дула в окошеч­ках. Впереди в нескольких шагах фрицы. Изо рва в нашу сторону смотрит мордастый фашист. Я мечу в центр каски, передергиваю затвор - и враг убит. Второй повернулся к нам спиной, не разобрав сразу, откуда был выстрел. Даем залп - падает второй. У меня уже азарт: есть, есть фриц на моем счету! Боец около меня просит:

-Одолжи патронов!

Взглянув на паренька, говорю с укором:

-Патроны береги пуще хлеба! - но все же даю ему десяток патронов.

В овраге скапливаются фашисты. Мы выходим из хлева. Наши артил­леристы отступают в овраг, пересекающий деревню. Я беру из вещевой сумки гранату и лезу на чердак крайней избы: хочу бросить гранату в слу­ховое окно. Похороню фашистов! Но меня с лестницы бойцы тянут за полу шинели вниз, кричат: «Слезай! Избу окружают фашисты!»

Я быстро слезаю. Немцы усилили стрельбу, трещат трещотки: ими соз­дают видимость множества пулеметов, рассчитывая подавить нашу пси­хику. Мы уходим, отстреливаясь. Все больше и больше немцев выходит из оврага.

Деревня горит, занялись стога. Бушует огонь. Слышен винтовочный треск. Я со сформированным отделением отступаю короткими перебежка­ми, отстреливаемся на ходу. Немцы пытаются догнать нас. Мы дали залп. В ответ свинцовый ливень - мы залегли.

Я часто передергиваю затвор. Немцы тоже залегли, не решаются под­няться. Кричу:

-Хлопцы, позади нас лес! Отступаем в порядке! Не поддавайтесь пани­ке! Отстреливаемся... отступаем...

Так продержался я с десятью ополченцами 1 декабря 1941 года в дерев­не Савеловка, в крайней избе. Пока держались артиллеристы, пока они по­сле приказа об отступлении запрягали лошадей, мы сдерживали врага. От­ступили только тогда, когда они выехали по оврагу из деревни. Мы с бой­цами сформированного отряда, отстреливаясь, отступали к лесу. Вдруг неожиданно услышал голос с кавказским акцентом:

-Душа, спаси!

Мы увидели лежащего грузина, колени его были перебиты пулями.

-Возьмите меня! Спасите!

Я дал команду расстелить плащ-палатку, осторожно положили на нее раненого и поволокли. Мы были удобной мишенью.

-Да нас всех перебьют, - опасливо переговаривались ополченцы, но все-таки дотянули до амбара.

-Ползи в амбар, да побыстрее, - подгоняли мы грузина.

Он пополз по-пластунски и исчез в амбаре, зарылся в соломе.

3 декабря мы с боем вернулись в Савеловку. Узнали об участи кавказца. Немцы вошли в сарай, расположились на соломе попить чай. Опрокину­ли чайник, ошпарили лицо кавказца, но так и не обнаружили его. После ухода немцев грузин в горячке высунул из соломы ноги и обморозил обе ступни. Ноги ему ампутировали.

Вновь в Савеловке

Вытеснили фашистов. Снова стоим в Савеловке, в небольшом амбаре. Рядом слышен непонятный разговор латышей возле Бычкова. Чуть позже они заснули сидя.

А меня одолевают воспоминания. Куда только не забрасывала меня судьба! Владивосток, Советская Гавань, Ленинград, Евпатория.

За плечами Гражданская война. Теперь вторично на фронте. Чего толь­ко не пережили во фронтовой обстановке! Приходилось пробиваться че­рез снежные заносы. Не раз мы с моим напарником Бычковым устраи­вались под открытым небом на ночлег так: клали одну шинель под себя, второй покрывались, спали, грелись, прижавшись друг к другу, а над нами шумел ветер. Мимо проходили танки, поднимались и мы, шагали по глубокому снегу, тонули в сугробах уставшие ноги.

Я лежу и думаю: первого декабря в Савеловке у меня был экзамен на стойкость. Со своим отрядом, организованным из бегущих со стороны Ивановки ополченцев, в крайней избе колхозника Данилкина сумели за­держать фашистов, выиграли время. Артиллеристы во время перестрелки моего отряда сумели отступить, уйти через ров, пересекающий деревню. В этот же день артиллеристы дали бой уже на новых позициях.

В наступлении. Мертвая аллея

Мы шли по глубоким сугробам. Позади меня шагал Бычков, как всегда, весело шутил:

-Братцы, жмем! Бегут фрицы! Только пятки сверкают, не догонишь! - и он замолчал.

Наш взвод приостановился. Возле вздрагивающей от ветра березы, на снежной опушке лежали убитые, замерзшие в разных позах. На душе у нас было грустно. Среди убитых мы узнавали своих товарищей. Воз­ле ложбинки я и Бычков нашли комиссара батальона Фадеева. Он лежал грузный, вытянувшийся в своем белом полушубке.

-Закрылись добрые глаза! - подумал я.

Сомкнуты крепкие посиневшие губы. Не услышим мы теперь от него беседу, вселяющую в нас уверенность в победе. Последний раз Фадеев был у нас во взводе в деревне Савеловка перед разгромом врага в наступатель­ной операции. Комиссар говорил о дисциплине. «Враг коварен, будь наче­ку» - как памятны его железные слова.

Снова продолжается марш. Метет поземка.

Финн в подвале

Я бежал по деревне вместе с Гуреевым. Вошли в избу. Хозяйка с измож­денным лицом, острым и бледным, стояла молча у печки и рукой указы­вала на пол.

-Ясно, кто-нибудь в подвале, - проговорил Гуреев.

Мы подошли к подполу, подняли крышку, и оттуда вдруг вынырнул финн, выставив рыжую шапку волос. Удар прикладом, и финн обмяк, по­валился.

Сидя на широкой скамейке, крестьянка рассказала:

-Я молчала: финн мне пригрозил, что если я выдам его, он меня убьет...

Мы покинули избу и быстро продвигались вперед, преследуя врага.

Вспоминая молодость

У нас теплое стеганое обмундирование, нам мороз нипочем! Невольно я вспоминаю Гражданскую войну: козьи папахи, старые шинельки, а под ними - нижнее белье. Спасала молодость. А бегать приходилось не раз. За­сада; выведем из строя каппелевцев, а потом отступаем; в последующие дни нас уж не догонишь, мы на сотни километров ушли в глубь тайги зве­риными тропами. Прошло 20 лет, а все прошлое как будто бы было не так давно. О, мой Приморский край, увижу ли я тебя?

Война. Многих из нас не станет. По бескрайним просторам Родины немало могил. Ветер воет и, кажется, оплакивает тех, кто погиб от рук фа­шистов. Многие солдаты пропали без вести, некоторые разорваны на части.

Враг идет по фронтовым дорогам. Немало и вражеских солдат покоится под березовыми крестами.

Мертвый пост

Метель. Резкий ветер жжет лицо. Я и боец Петров торопливо сматыва­ем телефонный кабель. Идем упрямо вперед. Ноги тонут в глубоких су­гробах. Откуда-то доносится трупный запах. Что бы это значило? Прошли еще немного и остановились у края глубокой ямы. Она была завалена тру­пами бойцов. Прибавляем шаг.

-Петров!

-Ась?

-Видишь?

На крутом берегу неприятельский пост.

-Вперед! - командую я.

Ползем.

-Заходи слева, а я с правой стороны. Рванем! - предлагает Петров.

Я замахиваюсь гранатой. Что за чертовщина!

-Петров, подожди!

Мы присматриваемся. Около дерева фигура, не двигается, словно при­росла к стволу; второй стоит на коленях. Мы подползаем ближе. Видим: это не фашисты, а мертвые наши солдаты, в шинелях; видимо стояли на посту; один приткнут к дереву, второй без шапки, на коленях.

Якуты

Мела поземка. Мимо нашей роты проходили широкоскулые якуты. На собачьих упряжках везли пулеметы.

-Не иначе китайцы, - шутили бойцы. - Теперича Германии каюк, зада­вим. Народу в Китае уймища.

-Якуты - это не китайцы, - проговорил Бычков. - Стрелки они отлич­ные, белке в глаз попадают.

Прошло несколько дней, и мы узнали, что якуты попали в оборот, в самое пекло, под горячий минометный огонь. Якутов обуял страх, стра­усовое настроение, спрячем-де голову и спасемся. В результате некоторые были ранены пониже спины.

Вызвали комбата. Якут виновато улыбался. Наше командование пред­ложило использовать якутов в одиночку: охотники они, дайте снайпер­ские винтовки. И пошла слава по дивизии: немало они уложили немцев: не попадайся, враг, в прицел, а коли попался, то прощайся с жизнью, со светом.

Телефон

Наша дивизия двигалась вперед. Танки... Орудия... Тягачи... Колонны бойцов... Разгром фашистской армии начался.

-Гоним гадов.

-Стронулись, - слышны радостные голоса бойцов.

На окраине деревни меня и Бычкова окликнул лейтенант Семкин.

-А ну, хлопцы, немедленно в подвалы. Проверьте, может быть, там спрятались гады.

Я бегу вслед за Бычковым, ветер метет поземку. Впереди проезжают сани, везут раненых.

-Давай шуровать живей, - шумит всегда живой и верткий Бычков; бойцы не зря прозвали его Чапаевым.

Вбегаем во двор заметенной сугробами избы, быстро спускаемся в под­вал, крепко сжимаем винтовки. Полутемно. Я штыком кольнул в перину, Бычков разбросал одеяла.

-Жили немцы с комфортом, - с усмешкой замечает он.

Вокруг мягкие перины, разбросанные подушки, окурки папирос, разби­тый стол, сделанный немцами из березы. Под ногами валяются консерв­ные банки, сапоги с широкими голенищами, помятая каска, прострелен­ная насквозь - видимо, владелец убит. Я выхватываю из угла газету с пор­третом Гитлера. Жирным шрифтом подпись: «Heil Hitler!» Я бросил газету с портретом, оглянулся по сторонам. Бычкова нет, он поднялся по лестни­це. Осторожно открыл ящик, в нем женские платья, простыни. «Награби­ли», - подумал я.

Вдруг зазвонил телефон. Я вздрогнул от неожиданности и вскинул винтовку. Притаился. Прислушался. Вдруг снова продолжительный зво­нок. Что за чертовщина! Я бросился к перине, шарю в углу, отбрасываю одеяла. Вижу телефон. Торопливо снял трубку. Прислушиваюсь - слышу только завывание ветра на улице. Вдруг слышу отчетливо нерусскую речь:

-Хайль Гитлер! Русс капут - одно и то же твердит остолоп.

Я подумал и отбросил трубку. Быстро поднялся наверх. С тревогой огляделся: Бычкова нет. Где же он? Попал в плен? Убит? Я заметался по двору. А вдруг здесь фашисты? Распахнул дверь уборной - и шарахнулся в сторону. Приостановился.

-Чапаев! Ты ли это?

-Ясно, я. Хочешь, пощупай, коль не веришь.

-Щупать некогда, немцы, не иначе, где-нибудь прячутся.

-Что ты?

-Я слыхал в подвале: «Хайль Гитлер!»

Бычков весело расхохотался, блестели острые глаза.

-Да ты, право, уморил. Поди, со страха умер.

Он берет меня за рукав.

-Пошли!

-Куда?

-В уборную.

-Зачем?

-Увидишь!

-Что?

-Телефон! Вот в него я и тебя на бога брал[2], хотел малость припугнуть, заговорил по-немецки, а слов мало знаю.

Мы рассматриваем надежно прикрепленный к стене телефон.

-Что ты, брат, должно быть, крепко сдрейфил?

-Да и ты, поди, тоже перепугался бы, поджилки затряслись бы, если был бы на моем месте, - ответил я.

Мы вышли наружу.

-Жили фашисты, как у тещи, - смеется Бычков. - Телефоны, перины.

Мы идем в соседний двор. Шарим, но безрезультатно. Встречаемся

у воронки, кругом трупы, каски, бинты.

-Ну, давай, ты беги в крайнюю избу, а я вот в ветхую нырну.

Я спустился в подвал. Пахло плесенью. На перине лежала пристрелен­ная овчарка. Прислушался: тихо. Делать здесь нечего, поднялся наверх, и услышал выстрел в подвале соседней избы. Бросился на двор, к подвалу. Навстречу вышел Бычков.

-Ты что это канонаду затеял? - спрашиваю.

-Да видишь, малость струсил. У страха глаза велики. Вхожу я в под­вал, все осмотрел. Глянул: одеяло к потолку прикреплено, и ноги видны. Затвор передергиваю. Ну, думаю, резану. А немец и не думает падать, ни с места. Я не выдержал, подошел ближе, отдернул одеяло в сторону, а там сапоги стоят - и никого. Вот какие чудеса бывают.

Мы вышли наружу. Ветер жег лицо.

С пакетом в штаб

После обследования подвалов мы немного отдохнули на картонной фа­брике у реки Нара. Лежали на полу, прижавшись друг к другу. Я не заснул ни минуты. Слышу, шумит дневальный:

-Матвеев, на линию огня!

Подойдя ко мне поближе, он передал мне пакет и сказал:

-Перемахнешь через Нару, пакет сдашь в штаб.

Выхожу наружу. Фашисты усиливают минометный огонь. С треском рвутся немецкие мины. Я лавирую. Взрыв совсем рядом, падаю, вновь встаю, бегу. С берега спускаюсь на лед, иду по реке. Мины рвутся, лед рас­калывается, столбами взмывается вода, обдает меня брызгами. Под нога­ми проваливается льдина, я перескакиваю на другую. Кажется, не дойти до противоположного берега, поглотит пучина. Я весь в поту. Ветер про­низывает шинель. На том берегу дуб, под ним солдат. Он кричит мне:

-Держи правее!

Несколько мин взрывается одновременно. Срезаны ветки дуба, солдат убит.

Я передал пакет по назначению. Возвращаюсь назад. Снова трещит лед. Опять переживание - доберусь ли? Около берега я упал в воду, рванулся, еще рывок - выползаю на берег. Ко мне спешат бойцы.

В тылу у неприятеля

Мы ходим, по всей вероятности, по тылам, я так чувствую. Вспомина­ется борьба с каппелевцами и японцами в 1921-1922 годах, нашим отря­дом командовал Сидоров, бесстрашный комбат. В то время Мытин опе­рировал под Владивостоком, а наши красноармейские части стояли под Хабаровском. До фронта было 600 километров. Вспоминается матрос Мечников Герасим с крейсера, он был политрук конной разведки, всегда шутил. Шуруем в тылу, поддаем огонька. Где он теперь, мой друг боевой? Мы с ним расстались в 1922 году. До Владивостока судьба нас раскидала. А сколько было друзей-партизан! Да и теперь, воюя, я невольно вспоми­наю тех, с кем я сам делил корку хлеба пополам.

Но и теперь у нас растет дружба фронтовая: один за всех, все за од­ного - такова тактика среди нас, москвичей. Мы не посрамим земли русской.

В Гордеевке

В деревню Гордеевку мы подошли к вечеру, вскоре сидели в натоплен­ной горнице.

-Вот здесь благодать, - проговорил Бычков и крепко обнял подошед­шую жену.

Она шептала:

-Не верится, не чаяла, скучала по тебе. Недавно черти лупоглазые ушли, а сколько горя пережили! Все под чистую съели у меня, и не знаю, чем кормить, - говорила женщина и, словно спохватившись, засуетилась, открыла подвал. В это время раздался стук в дверь.

-Входи! - крикнул Бычков.

-Вот негаданно свиделись, - проговорил вошедший грузный крестья­нин, снимая с лохматой головы рваную ушанку.

Следом вошел разноглазый с седой бородкой низенький крепыш. Он обнял Бычкова. Дверь снова скрипнула. Вошли трое. Один высокий, угрюмого вида; второй - конопатый, узкогрудый; последний - выше во­шедших на голову. Они радостно здоровались с нами.

-Не думали, Бычков, что жив, - проговорил крепыш.

-Меня и Матвеева никакая пуля не возьмет. Мы так не сдадимся! - за­лихватски проговорил Бычков. Оглядел вошедших, скомандовал по-во­енному:

-Мигом несите по куску сала. Вас двадцать мужиков, ни один на фрон­те не был.

Узкогрудый начал оправдываться:

-Мы не виноваты, коли фашисты деревней завладели, а нас не мобили­зовали. Наши, значит, не успели.

-Хватит оправдываться, - проговорил Бычков, - приказ выполняйте.

Через несколько минут вошли двое, принесли по основательному куску

сала.

-Спасибо большое солдатское! - проговорил Бычков. Мы тоже благо­дарили за подарок.

Вскоре нам все принесли дань, на столе лежал ворох. Долго беседовали. О чем только не переговорили! О зверствах фашистов, о Москве, о погиб­ших односельчанах, о мародерстве фашистов.

-Ешь, Матвеев, от пуза, - шумел Бычков, - попадем на фронт - живо­ты подтянем.

Наевшись крепко, легли. Бычков вскоре заснул богатырским сном. Я долго не мог заснуть - вереница воспоминаний будоражила мозг. От съеденной обильной сытной пищи что-то плохо спалось. Часто просыпал­ся. Почему-то видел много трупов, белые буханки хлеба, и вдруг все ви­денное исчезало, и будто я бродил в мрачной комнате, кишащей черными мышами.

Я проснулся, присел на кровати. У двери я увидел стоящего фрица, го­лова его была обмотана грязным полотенцем; одна щека пылала румян­цем, а вторая - чувствовалось, что обморожена - побелела. Он был одет в основательно рваную шинель. Я быстро встал, подхватил винтовку, вкрикнул:

-Бычков!

-Что? - отозвался он.

-Фриц!

-Где?

Фашист исчез.

-Галлюцинация, - сказал я.

Утро. Морозно. На крыльце, обняв жену, стоял Бычков, прижавшись к мягкой груди. Они долго не могли оторваться друг от друга. Она, блед­ная, большеглазая, горячо говорила:

-Последний раз, может быть, постоим, да и расстанемся навеки.

-Не унывай: судьба - так с победой вернусь. - Ну, пошли.

-Пошли, - согласился я.

Бычков словно очнулся ото сна. Крепко поцеловал в губы взволнован­ную женщину и, резко отстранившись, зашагал за мной. Провожавшие мужики махали шапками, прощаясь с нами. Мы уходили по заснеженной дороге. Мимо нас, урча, проезжали груженные до отказа снарядами авто­машины.

-Гостинцы везут, - проговорил, улыбаясь, Бычков.

Да, от этих гостинцев фашистам не поздоровится, думал я. Мы уходи­ли все дальше и дальше.

От Боровска шли молча. На лбу выступил пот. Лямки вещевых мешков крепко жали плечи. Мы несли нелегкий груз - сало. Нам посчастливилось: остановился около нас газик, высунулась широкоскулая физиономия шо­фера. Он предложил:

-А ну садись, братва. До фронта подброшу.

К вечеру мы были в своей части, угощали товарищей салом.

На следующий день мне и Бычкову за благополучную доставку на формировочный пункт 120 окруженцев командование вынесло благо­дарность.

* * *

Крепчал мороз. Я и Бычков стояли у опушки. Рвались снаряды. Но чув­ствовалась суета - преддверие наступления. Готовили к походу автомаши­ны, тягачи; артиллеристы возились возле орудий. Жерла пушек были вы­крашены в белую краску.

Заканчиваю писать. Гаснет фитиль в патроне. Остальные впечатления буду писать завтра.

Верея [49]

На заре 19 января. Снег слепит глаза. Наша дивизия в наступлении. Атакуем Верею. Враг отступает. На окраине города еще свежие следы фа­шистских сапог, оставленных на золе.

Мы входим в город. Горят здания, валятся стены, падают потолки. Всю­ду властвует огненная стихия. Только кошки почему-то не уходят, жгут лапы, бродят в объятых огнем домах.

Городские жители радостно встречают нас, целуют, обнимают.

-Натерпелись от фашистских гадов! Ироды проклятые! - проклинают фашистов горожане.

Рассветает. Отчетливо видны улицы города, берега реки Протва. Слы­шу свою фамилию и Бычкова. Это нас зовет кареглазый лейтенант: нужно вытащить из церкви замученных немцами красноармейцев. Мы входим в церковь. Перед нами на столе мертвый красноармеец. На цементном полу в разных позах замерзшие солдаты. Разбитые прикладами носы, вы­колотые глаза, вывернутые руки, переломанные ноги.

Злоба бушует в нашем сознании.

-Инквизиторы! Звери! - говорят бойцы.

Вытаскиваем красноармейцев наружу. Кладем трупы вдоль доро­ги. Заходим вновь в церковь. Там, где клирос, увидели двух наших сол­дат. Они сидят на табуретках друг против друга, крепко обнявшись, - так и умерли.

-Видать, прощались перед смертью! - говорит Бычков.

Мы их выносим на улицу. Трупы лежат вдоль дороги. Идет прием бой­цов в партию.

-Мы отмстим за смерть наших братьев! - горячо клянутся воины - мо­лодые коммунисты.

Я и Бычков встаем по сторонам от ряда замученных воинов. Идет ки­носъемка.

Их было 25 неизвестных красноармейцев. Кто они, откуда?

* * *

Утром я и Бычков вышли во двор, находящийся вблизи церкви, откуда мы накануне извлекли 25 изуродованных фашистами наших военноплен­ных. Бычков неожиданно вскрикнул, я глянул: у березы лежит убитый, уставя в небо мертвый взгляд. Лежал подросток, ветер развевал его льня­ные волосы. В сторонке валялась солдатская фуражка. На виске виднелась запекшаяся кровь. Мы позвали местных жителей, они бережно подобрали юношу и унесли. Мы ушли.

Я негодую, вспоминая убитого подростка, кровь стынет в жилах, зло­бой дышит сердце. Инквизиторы топчут нашу землю, изощряются друг перед другом. Что только не увидишь и не услышишь в пути, идя фрон­товыми дорогами. Тысячи, десятки тысяч замученных советских военно­пленных и мирных жителей. Всюду - в блиндажах, землянках, на высо­тках - пытки зверские. Руки фрицев обагрены кровью. Как только не изо­щряются фашисты, чтобы как можно злобнее пытать наш народ: ножевые раны, разбитые челюсти, вспоротые животы.

Финны не отстают от немцев: отрезают губы, вырывают языки, вместо глаз вставляют пустые гильзы. Красноармейцу Лазаренко после долгих пыток финны раздробили череп и набили туда сухари, а на груди раска­ленным металлом выжгли пятиконечную звезду.

Кровь стынет в жилах. Мстить! Мстить! Мы будем уничтожать без по­щады тех незванных гостей, кто пришел на нашу землю, землю, обагрен­ную кровью русских людей!

Велосипеды. Конный двор в клубе

Идем по улице. Во дворах обилие военной техники и чрезмерно много велосипедов. «Фрицы», «гансы» думали: до Москвы недалеко, на велосипе­дах докатим. Но сорвалась затея. «Москвы им не видать как своих ушей», шутят товарищи.

Нас всюду приветствуют жители. Мы с Бычковым посетили клуб. В нем неимоверная грязь. «Цивилизация», - говорит старик. У него рассе­чена щека и выбит глаз фашистами.

-Гады, как же они нас били, смертным боем, - негодует он и пугливо говорит - Что, если они возвратятся?

-Никогда! Не беспокойся! - успокаиваем старика.

Ходим по клубу. Немцы устроили здесь конный двор.

Следы немцев за городом

Уходим на запад. Позади город Верея. Немцы далеко впереди, «смаза­ли пятки». Метель, резкий ветер дует в наши лица. Кругом сугробы, а на сугробах кровь. Лежат убитые девушки. Их хотели увезти в Германию на машинах и, отступая, выбрасывали по пути.

Глубоко в памяти остался образ мертвой девочки. Она лежала в голубой сорочке, с проткнутой штыком грудью. Ей было не более 14-ти лет. В ру­сых волосах рылся ветер. Длинные ресницы сжаты на веках, лицо девочки обращено к небу.

-Изверги! Собаки! Мстить! Мстить! - клялись мы, крепче сжимая оружие.

Комментарии:

1. Перфильев - в списке ополченцев химкинского батальона не значится.
2. Шувалов - в списке химкинского батальона значится Шувалов Се­мен Алексеевич.
3. Кольцов - в списке химкинского батальона значатся Кольцов Вик­тор Сергеевич и Кольцов Г.М.
4. Петров - в списке химкинского батальона значатся: Петров Алек­сандр Иванович, Петров Василий Петрович, Петров Илья Федорович, Пе­тров Михаил Акимович, Петров Н.Д., Петров Сергей Андреевич, Петров Сергей Яковлевич.
5. Кондратьев - в списке химкинского батальона значатся: Кондратьев Владимир Иванович, Кондратьев Георгий Васильевич, Кондратьев Гри­горий Михайлович, Кондратьев Дмитрий Степанович, Кондратьев Миха­ил Васильевич.
6. Гаврилин - в списке химкинского батальона значится Гаврилин Па­вел Михайлович.
7. Данилин - в списке химкинского батальона значатся: Данилин Иван Ильич, Данилин Михаил Федорович, Данилин Николай Александрович, Данилин Яков Михайлович.
8. Ларионов - в списке химкинского батальона значится Ларионов Александр Матвеевич.
9. Братья Ильины - в списке химкинского батальона значится Ильин Иван Борисович; призван Химкинским РВК в августе 1941 г. и направлен в 4 ДНО Ильин Константин Дмитриевич.
10. Клеметьев - в списке химкинского батальона не значится.
11. Климов - в списке химкинского батальона значится Климов Сергей Григорьевич.
12. Кузнецов - в списке химкинского батальона значатся: Кузнецов Александр Михайлович, Кузнецов Иван Петрович, Кузнецов Иван Степа­нович, Кузнецов П.А.
13. Братья Ивановы - в списке химкинского батальона значатся: Иванов Георгий Петрович, Иванов Иван Максимович; в августе 1941 г. были при­званы Химкинским РВК и направлены в 4 ДНО Иванов Алексей Василье­вич, Иванов Никита Васильевич.
14. Семенов - Семенов Николай Федорович.
15. Матвеюк - в списке химкинского батальона не значится.
16. Федор Князев - в списке химкинского батальона значится Князев Федор Николаевич.
17. Илья Калашников в списке химкинского батальона не значится.
18. Иван Иванов в списке химкинского батальона не значится.
19. Василий Бабурин - в списке химкинского батальона значится Бабу­рин Василий Гаврилович.
20. Дементьев - в списке химкинского батальона значится Дементьев Сергей Васильевич.
21. Максимов - в списке химкинского батальона значатся: Макси­мов Виктор Иванович, Максимов Иван Петрович, Максимов Петр Иванович.
22. Моисеев - в списке химкинского батальона значится Моисеев Сер­гей Алексеевич.
23. Ольшин - в списке химкинского батальона значится Ольшин Миха­ил Викторович.
24. Смирнов - в списке химкинского батальона значатся: Смирнов Вик­тор Егорович, Смирнов Павел Васильевич, Смирнов Сергей Иванович, Смирнов Федор Тимофеевич.
25. Гладков - в списке химкинского батальона значатся: Гладков Алек­сей Александрович, Гладков Алексей Иванович.
26. Гуров - в списке химкинского батальона значится Гуров Александр Георгиевич.
27. Морозов - в списке химкинского батальона не значится.
28. Хмель - в списке химкинского батальона значится Хмель Иван Ива­нович.
29. Слезкин - в списке химкинского батальона значится Слезкин Вален­тин Сергеевич.
30. Шведов - в списке химкинского батальона значится Шведов Иван Васильевич.
31. Коньков - в списке химкинского батальона значатся: Коньков Васи­лий Михайлович, Коньков Константин Алек., Коньков Н.А.
32. Салазухин - возможно, значащиеся в списке химкинского батальона Салидулин Х. или Салидяхин В.М.
33. Шварц - в списке химкинского батальона не значится.
34. Парфенов - Парфенов Иван Алексеевич призван Химкинским РВК в августе 1941 г. и направлен в 4 ДНО.
35. 2-й полк 4 ДНО во время формирования был размещен в Армян­ском пер., д. 4, в школе № 644.
36. Деревня Дугино Смоленской обл.
37. Королев - в списке химкинского батальона значится Королев Нико­лай Иванович.
38. Голубев - в списке химкинского батальона значится Голубев Сергей Петрович.
39. К 15 сентября 1941 г. дивизия маршем передислоцировалась в район севернее озера Селигер и заняла участок обороны.
40. Терентьев - в списке химкинского батальона значится Терентьев Андрей Сергеевич.
41. Бычков - в списке химкинского батальона не значится.
42. Чернышов - в списке химкинского батальона значится Чернышов Юрий Иванович.
43. Братья Крыловы - Миша, Виктор, Алексей. В списке химкинского батальона значится Крылов А.А.
44. 6.10.1941 110 сд была срочно переброшена через Лихославль в район города Ржева (станция Селижарово), а оттуда через Москву в район г. На­ро-Фоминска.
45. 18.10.1941 из населенного пункта Атрепьево Калужской обл. по про­тивнику был дан залп минометами «Катюша».
46. Деревня Савеловка в настоящее время входит в состав городского поселения Наро-Фоминска.
47. Викторов - в списке химкинского батальона значится Викторов Т.Я.
48. Павлов Дмитрий Григорьевич (1897-1941) - советский военачаль­ник, генерал армии.
49. Ефремов Михаил Григорьевич (1897-1942) - советский военачаль­ник, командующий 33 армией.
50. Город Верея освобожден 19.01.1942 в ходе Ржевско-Вяземской насту­пательной операции.

Матвеев Г.Н.

Боевые ушли времена...

Стихи из фронтового блокнота ополченца[3]

За русское «Ура!»

Мало нас. В моем вы сердце,

В сердце, братья-ополченцы! 

Нет оружия. Мы стали. 

Победишь врага едва ли...

- Что унылы вы, ребятки? 

- Взводный всем нам говорит. 

- Есть у каждого лопатки, 

Вещмешок держи, как щит. 

Наступать - в запасе глотки.

И «Ура!» вовсю ори.

Так под Вязьмой, братцы, было: 

Жуткий, страшный час. 

Сердце, помню, крепко ныло, 

- Что скрывать сейчас?

С ходу брать держали моду,

Мы и Вязьму взяли смело -

По вторичному заходу.

А селения горят,

Освещают путь фашистам.

С тех, и с тех сторон парад,

И оркестр трубит со свистом.

Шла священная война,

Падали, вставали снова.

И сроднила нас она 

В тех боях суровых.

За неделею неделя 

Под свинцовые метели 

- За высоты! На высоты!

В снежной замети мы шли,

И в атаку - раз уж в сотый 

- Командиры нас вели...

Перед боем

Воздух, словно мед,

А вокруг деревни частокол штыков.

И смерть уже кого-то ждет.

На стели трав забрызжет кровь. 

Сегодня кто-то кинет взор на небо – 

И отжил на земле, как будто не был. 

Дышать бы, жить! А небо сине, сине!.. 

Но черные кресты над головой.

Я не забуду этот бой в ложбине 

И вас, кто пал в атаке штыковой.

На смерть лейтенанта

Взрывались снаряды,

Вздымались сугробы.

Качалась над нами Зеленая ель – 

Вовек не забуду,

До самого гроба,

Как выла тогда над нами метель. 

Заряды навстречу 

Летели со свистом.

Казалось, над нами 

Кто-то стонал.

- За смерть лейтенанта! – 

Старшина нас выстроил -

Мы дали в небо 

Прощальный залп.

А ночь надвигалась 

Тенью гиганта,

И кажется, вижу Ее, как сейчас...

И слышу тот залп:

- За смерть лейтенанта! – 

И тот еще пламень 

В глазах не погас.

* * *

Как хотелось мне

Обнять руками

Небо с голубыми облаками,

На земле хотелось мирно жить 

И с людьми хорошими дружить. 

Но когда беда пришла к порогу, 

Я в штыки ходил ее встречать. 

Вновь хотелось мне 

Обнять руками 

Небо с голубыми облаками, 

Сильной грудью Землю защищать.

* * *

До вечера пули и грязь,

И взрывы в окопах, и стужа.

С комбатом оборвана связь.

И коршуны в небе кружат.

Не едет и кухня с едой,

До вечера пули и грязь.

В окопах холодный постой.

С комбатом оборвана связь.

И множатся смерти следы.

На жалких остатках сада 

Стелется черный дым.

Ни слова нет от комбата. 

Связист кричит в аппарат.

С надеждой смотрит на небо – 

Не отзовется ль комбат?

И ждет только связи, как хлеба.

* * *

Родился я в суровый век,

Что землю сотрясал так часто.

Сменил свой дом на Нары брег – 

И в бой за Родину, за счастье!

Я мог раз десять умереть 

За эти грозные года.

А мне бы только петь да петь – 

Всю жизнь! Всегда!

Память

Я бродил по знакомым местам. 

Затянулись окопы травою,

Над которыми, помню, хлестал 

Дождь снарядов, порывисто воя.

Здесь сейчас зеленеет весна,

И порхает за бабочкой ветер.

В боевые мои времена

Здесь мой друг умирал на рассвете.

Где ты, друг мой? Ни слова в ответ, 

Только гильз ржавый хруст под ногою, 

Да стучится рассвет,

Словно память о сердце героя.

Источник:  Книга Памяти. Вспомним всех поименно:  история войны через судьбы ополченцев химкинского батальона 4-й ДНО Куйбышевского района г. Москвы. – М.: Университетская книга, 2021.  

[1] Автограф: МАОУ Лицей № 21 г. Химки, мкр. Сходня. Школьный музей. Инв. № 500.

[2] Брать/взять на бога кого-либо (сиб.) - спровоцировать кого-либо.

[3] Публикуется по книге: Матвеев Г.Н. Боевые ушли времена... Стихи из фронтового блокнота ополченца 110-й Московской дивизии под командованием Г.Б. Петерса. М.: Испо-Сервис, 1998.