Автор: Васильев Павел Григорьевич
1914. Родился в Москве. Отец – Васильев Григорий Григорьевич, чиновник Боровского казначейства. Мать – Капырина-Васильева Мария Павловна.
1922–1931. Обучение в Боровской средней школе с педагогическим уклоном.
1930, осень – 1931, весна. Первая педагогическая практика в Теплоогаревском районе Тульской области.
1931–1933. Переезд в Москву. Неудачные попытки поступления в институт. Работа на Опытно-экспериментальной станции Авторемснаба.
1932, осень – 1935, октябрь. Обучение в Московском кредитно-экономическом институте.
1935, октябрь. Обыск, арест, Лубянка, допрос. Перевод в Бутырскую тюрьму, камера № 69. Допрос. Следователь В.В. Радченко. Произвольное фиксирование фактов биографии в протоколе допроса. Отказ подписать протокол допроса. После длительных допросов перевод во внутреннюю тюрьму Лубянки. Допрос, который вел начальник секретно-политического отдела НКВД. Снова отказ подписать протокол допроса. Долгое (несколько месяцев) отсутствие допросов. Болезни (гипертония, цинга). Возобновление допросов. Ненамеренные показания против отца своего товарища.
1936, март. Заседание трибунала Московского военного округа. Приговор: один год ИТЛ (ст. 58-12) с зачетом 5-месячного предварительного заключения (1 день тюрьмы за 3 дня исправительно-трудовых работ).
1936, 15 марта. Освобождение из-под стражи.
1936, март. Безуспешные попытки восстановиться в институте. Получение разрешения на сдачу экстерном экзаменов, написание и защиту дипломной работы.
1936, весна. Назначение и переезд в г. Плавск на работу в отделение областной конторы Госбанка. Негласный надзор НКВД.
1936, май. Сдача экстерном экзаменов в институте. Защита диплома. Работа в банках. Учеба в аспирантуре Московского кредитно-экономического института.
1941. Участие в обороне Москвы (рядовой ополчения).
Демобилизация по состоянию здоровья. Работа в различных банковских учреждениях. Кандидат экономических наук.
В 1949–1955 гг. работал в Московском финансовом институте ассистентом кафедры организации международных финансовых расчетов, доцентом кафедры денежного обращения и кредита и ученым секретарем Совета института, многие годы преподавал на военном факультете при МФИ.
Умер в 1995 г.
Воспоминания
В памяти автора, добровольцем вступившего в Народное ополчение в первые дни Великой Отечественной войны, живы впечатления об очень тяжелых и важных событиях того времени. Память сохраняет их до сегодня, до 1994 г., хотя и в несколько стершемся виде. Но и такими, думается, как документальный и исторический материал, они могут представлять интерес. Размышления о событиях войны с годами менялись, но атмосферу тех лет автору хотелось передать как можно более правдиво. Очень хочется верить, что эти воспоминания заинтересуют читателя.
* * *
Аспиранты первого года обучения Московского Кредитно-экономического института напряженно готовились к сдаче кандидатского экзамена по философии. 22 июня 1941 г. рано утром, чтобы не мешали заниматься домашние на даче, где жила наша семья, я ушел в соседний лесок, забрав книги и конспекты. В середине дня, когда пора было идти обедать, я увидел бегущую ко мне жену, которая закричала: «Что ты тут сидишь до сих пор! Началась война!»
– Как? Какая война? Что ты такое говоришь?
– По радио сообщили, что немцы внезапно напали на нас. Объявлена всеобщая мобилизация.
Быстро схватил книги и конспекты. Скорым шагом пошли домой.
– Немедленно ехать в институт? Но ведь воскресенье. Нет. Поеду завтра утром. Сегодня буду продолжать готовиться к экзамену.
В понедельник ранним утром я выехал в институт. Он бурлил. Собрались все аспиранты нашего курса: будто получили вызов. Нас пригласили к профессору Д.С. Базанову – старому революционеру, возглавлявшему Тверской ревком в дни Октябрьской революции и многое с энтузиазмом рассказывавшему нам о событиях тех лет. Человек с большой и ярко-рыжей бородой и низким басом, он преподавал нам диалектический и исторический материализм. Очень взволнованно он объявил, что экзамен, время которого было назначено через несколько дней, перенесен не будет. Призвал нас его хорошо сдать и быть готовыми в ближайшее время встать на защиту Родины в армии. Выразил уверенность, что мы достойно выполним свой долг.
На общеинститутском митинге в обстановке крайнего возмущения агрессией нас призвали дать ей достойный отпор. Некоторые коммунисты уже тогда заявили, что пойдут на фронт добровольцами. Запомнилось выступление одной студентки, которая, рыдая, выразила желание идти на фронт добровольно и... призывала к этому других.
Через несколько дней после напряженной подготовки все аспиранты сдали на «отлично» кандидатский экзамен по философии. После объявления результатов экзамена профессор Базанов поздравил нас с окончанием первого года обучения. Сообщил, что скоро начнется формирование добровольческих дивизий Народного ополчения. Все семь аспирантов-мужчин (кроме них, на курсе были еще три женщины) выразили желание идти добровольцами. Но аспиранту, строевому командиру Каменщикову, пришла уже повестка из военкомата, и он был направлен под Смоленск.
Через несколько дней началось формирование 13-й стрелковой дивизии Народного ополчения Ростокинского района города Москвы. Говорилось, что ополченцам ставится задача обороны Москвы, а также осуществления режима военного положения и строительства оборонительных сооружений на территории Московской области. Каждый человек вносился в списки дивизии инди
видуально.
Со слезами на глазах со мною беседовал секретарь парткома института. К нему присоединился член парткома доцент Егоров.
– Товарищ Васильев! В Народное ополчение направляются люди, способные носить оружие. Таким образом, контингент добровольцев более широкий, чем призываемых военкоматами годных к строевой службе. Считаете Вы себя способным носить оружие? Ведь Вы близоруки?
– Считаю способным, тем более что Народное ополчение связано с защитой Москвы и в него зачисляется более широкий контингент, чем мобилизуется в армию.
– Что зафиксировано в Вашем документе, выданном военкоматом?
– Освобожден по зрению со снятием с военного учета.
– Охотно вступаете в Ополчение или есть какие-либо колебания? Сомнения?
– Сомнений и колебаний нет.
– Какое примем решение?
– Направим в 13-ю Ростокинскую стрелковую дивизию Народного ополчения. Сегодня выдадим соответствующий документ. Завтра Вам необходимо явиться в школу, где формируется дивизия.
– Я живу за городом. Необходимо собраться. Могу явиться послезавтра?
– Конечно. Хорошенько соберитесь, но никаких лишних вещей брать не надо. Лишь смену белья. Хорошо бы найти или сшить заплечный мешок. В него положить все вещи, чтобы руки были свободны.
Утром назначенного дня я был у запертых ворот школы, где шло формирование дивизии. У открытой калитки стояли часовые. В школу мог войти любой. Из школы выйти – никто без пропуска. У ворот стояли и ходили несколько человек (в том числе доцент кафедры географии) с напряженными, испуганными лицами. Они не торопились войти в калитку, хотя имели на руках направления
в дивизию. Я понял, что не каждый войдет в заветную калитку. Как позднее выяснилось, не вошли в нее и доцент кафедры географии, и один наш аспирант.
В комнате формирования военный с кубиками на воротничке гимнастерки
сказал: «Сейчас формируется третий батальон первого полка. Направляю Вас в распоряжение комбата. Это недалеко отсюда, в соседней школе». В школе меня встретил подтянутый, стройный военный, ниже среднего роста, с седыми висками и шпалой на воротничке гимнастерки. Внимательно прочитал направление. Внимательно осмотрел меня:
– Вы носите очки. Дайте их. Сильные очки. Какая диоптрия?
– Минус 14.
– Вы не пригодны к службе в армии. Что написано в Вашем военном билете?
– У меня нет военного билета. Есть освобождение от воинской обязанности.
– Мне нужны стрелки. Я не приму Вас в батальон. Возвращайтесь обратно. Скажите тем, кто Вас направил, чтобы не присылали мне людей, не годных к строевой службе.
В школе формирования дивизии командир обратился к своему соседу: «Что мы с ним (кивок в мою сторону) будем делать? «Комбат три» опять не принимает».
– Какое у Вас образование?
– Законченное высшее.
– Направим его на батарею полевой артиллерии. Там нужны образованные люди. Его быстро научат стрелять из пушки.
Получив направление, пошел искать артиллеристов, которые собирались в этой же школе. Командир-артиллерист, улыбчивый, приветливый, узнав, что у меня высшее образование, сказал: «Нам нужны грамотные люди! Как хорошо, что Вас к нам направили. Будем жить дружно и хорошо служить. Мы собираемся в классной комнате на четвертом этаже. Идите туда».
Поднимаясь по лестнице, я услышал:
– Васильев! Ты куда идешь?
Ко мне бежал, улыбаясь, один из наших аспирантов.
– Да вот, меня в артиллеристы направили, в полевую артиллерию.
– Стой! Не ходи. Наших в артиллерии никого нет. Иди к нам в связисты.
Там несколько человек из института. У нас не укомплектован радиовзвод. Ты в электротехнике что-нибудь понимаешь?
– Электротехнической специальности не имею. В школьные годы радиоприемник изготовил, и он действовал.
– Так это прямо находка для нас. Пойдем к командиру роты связи лейтенанту Дризику. Он белорус, хороший мужик. Политрук роты – доцент нашего института, старший политрук Кац. Они сразу оформят твое зачисление
к нам – в роту связи. Будешь среди своих. К тому же прямая связь с командованием полка. Идем со мной!
– Неудобно. Я же направлен в артиллерию.
– Пустяки какие. Ты еще до батареи не дошел. Тебя там и не хватятся. Идем к командиру роты. Представься ему по форме. Он это любит. Обращайся да скажи, что в школе был радиолюбителем, своими руками приемник сделал.
В классе, где формировалась рота связи, приятное впечатление производил высокий, стройный лейтенант. Выслушав обращение, лейтенант приказал:"Зачислить в радиовзвод. А теперь – отдыхать. Вы только что приехали. Делом
будете заниматься завтра».
С командиром радиовзвода Чернявским сразу же установились уважительные отношения. На второй день в коридоре мы встретились с командиром-артиллеристом.
– Куда Вы девались? Мы с ног сбились, разыскивая Вас. Хотели уж объявить пропавшим, рапортом.
– Да я своих ребят встретил из института. Они все в связистах. Зачислили в радиовзвод и меня.
– Нет, так не пойдет. Где связисты находятся? Пойду потребую, чтобы Вас вернули обратно к нам. Идемте вместе.
– Товарищ лейтенант! Зачем Вы нашего артиллериста к себе в связь сманили? Так не пойдет.
– Кого я сманил? Ах, этого, Васильева? Так он радиолюбитель. А у меня радиовзвод не укомплектован. Где их найдешь, радистов? Он мне позарез нужен.
– Он направлен к нам в артиллерию. Верните его нам. Добром не вернете – командиру полка пожалуюсь.
– Уж так и командиру полка? Давайте решим вопрос полюбовно. У меня несколько человек его знакомых из института. Мой замполит его знает. Давайте его желание окончательное спросим. Вы в связь или в артиллерию?
– В радиовзвод.
– Уважим его желание? Будем друзьями.
– Ладно, я его направление к нам порву.
Утром третьего дня службы была объявлена боевая тревога. Нас построили во дворе школы. Открылись ворота, и одетые в гражданское ополченцы отправились в неизвестном для них направлении. Конечно, ни мы, ни родственники
не ожидали столь быстрой перемены.
Скоро по рядам колонны стали пробегать реплики, что идем за город на станцию Жаворонки. Шли быстро, с небольшими привалами. Те, кто захватили с собой много вещей, вынуждены были их бросить. Изредка на обочине дороги
появлялись выброшенные чемоданы. Когда в конце дня мы пришли на станцию аворонки, одному больному сердечнику-ополченцу стало плохо, и он умер.
После этого случая некоторых стали освобождать по состоянию здоровья.
Затем мы передислоцировались на станцию Нахабино. Там, в лесочке, в шалашах, затем в землянках расположились, стали вести занятия по овладению военным делом. У нас появились радиостанции. Вначале тяжелые и плохо работающие батальонные, на которых было очень трудно устанавливать надежную радиосвязь. Затем – радиостанция среднего бомбардировщика, очень хорошо работавшая и надежная, но без приборной доски и ящика для перемещения. Каждый раз при передислокации с одного места на другое такую радиостанцию приходилось разбирать и вновь монтировать, что было
крайне неудобно. Устойчивую радиосвязь в ходе передислокации установить было невозможно.
Переодели нас в военное обмундирование: необычно темного защитного цвета гимнастерку и брюки, прочные тяжелые ботинки, обмотки, которые мы называли «баллонами». Они плохо держались на ногах и съезжали. Тогда мы добродушно подсмеивались друг над другом: «Эй, у тебя баллон спустил. Выходи из строя перематывать».
Выдали длинную кавалерийскую шинель, пилотку со звездочкой. Каждый пришил себе беленький подворотничок и зелененькие полоски для знаков различия на воротничок гимнастерки. Нашу гражданскую одежду собрали в кучу. Сказали, что ее отвезут на завод «Калибр», где формировался первый батальон нашего полка: «Родные пусть придут и возьмут вашу одежду. Напишите им».
Мы получили польские кавалерийские карабины, к которым не подходили патроны от русских винтовок, и можно было пользоваться только трофейными патронами, взятыми в Польше в ограниченном количестве. Штыки-ножи от такого карабина нужно было носить на поясном ремне в кожаном футляре. Когда штык был закреплен на стволе карабина, из карабина нельзя было стре-
лять. Каждый получил по французской гранате и запалу к ней, который надо было носить в карманчике гимнастерки, по 120 патронов. По стеклянной фляге для воды, неприкосновенному запасу сухарей и других продуктов в заплечной
сумке. В дивизии и полках была французская артиллерия, к которой так же, как и к карабинам, не подходили снаряды для отечественных пушек, и нужно было пользоваться снарядами, полученными в Польше.
Первоначально каждому ополченцу или его родным выдавалась полностью заработная плата или другая форма оплаты (например, стипендия), которую он получал перед уходом в армию. Затем стало выдаваться денежное довольствие,
которое определялось в соответствии с воинской должностью и званием.
Нас предупредили, что дневники вести запрещается, делать записи – также. Наказание – вплоть до привлечения к суду Военного трибунала. Письма должны быть краткими, без указания места расположения части, в форме треугольников без марок. Они проверялись военной цензурой.
Вскоре неожиданно стало звучать (и это неоднократно повторялось) кощунственное, пародийное, издевательское церковное песнопение. Откуда оно взялось? Зачем? Выяснилось, что 22 июня после обедни в Елоховском патриаршем Богоявленском соборе было объявлено, что будет молебен о даровании победы Красной Армии. Молебен служил соборный Патриарх Московский и Всея Руси Сергий. Редакция журнала «Безбожник» от большого ума решила отреагировать на это событие и в очередном номере поместила карикатуру. Цензор, к которому был направлен журнал, схватился за голову и побежал в Центральный комитет партии. Последовало решение: номер журнала конфисковать. Редакции же рекомендовать в полном составе вступить в Народное ополчение. Она была направлена в 1-й полк нашей 13-й стрелковой дивизии. Давнюю
привычку заниматься кощунственными церковными песнопениями искоренить, к сожалению, не пытались. Солдаты соседних подразделений вначале недоумевали, услышав это пение, удивлялись, затем привыкли. Озорники же
с постоянством, достойным лучшего применения, упорно кощунствовали.
Нас привели к присяге. Опять была объявлена боевая тревога. Узкими, длинными колоннами по 4 человека мы выходили из лесочка к станции Нахабино, на путях которой стоял состав из товарных вагонов. Быстро погрузились и поехали ранним утром в направлении к Волоколамску. Двери вагонов были широко открыты. Мы наслаждались густым запахом цветущих лугов. Редкие прохожие на дорожках останавливались, напряженно и грустно смотрели на мчащийся эшелон. У самого края луга стояло трое ребятишек: 2 девочки и совсем маленький мальчик. У девочек были в руках маленькие букетики полевых цветов. Они старались забросить их в открытые двери вагонов. Солдаты старались их поймать. Конечно же, девочек никто не учил так приветствовать нас. Но даже маленькие дети понимали, что происходит что-то страшное. Стремились вдохновить нас, ободрить, пожелать нам счастья сохранить жизнь.
Мы разгрузились вблизи Волоколамска и сразу же включились в работы по сооружению оборонного рубежа, начатые гражданскими лицами, главным образом – москвичами. Они были в старой, местами оборванной одежде, часто грязной, – усталые и истощенные. Не одну неделю они трудились здесь. Радостно встречали они нас, свою смену. Сразу же несколько аспирантов и сту-
дентов были вызваны к полковому инженеру.
– Проектно-строительная документация нашего оборонного рубежа не в порядке. Карт, где размещаются начатые сооружения, нет. Попробуйте сделать карты. Размножьте планы сооружений. Нанесите расположение в них оружия. Сделайте это быстро. Работайте до поздней ночи столько дней, сколько понадобится. Место пребывания – эта землянка. Без моего разрешения не выходить, карт и чертежей не показывать. Когда вернетесь в свои части, о том, что делали, не рассказывать. Сможете сделать карты?
– Сможем. Получатся некрасивые, но довольно точные.
На третий день вбежал какой-то высокий потный чин с тремя шпалами и бегающими серыми глазами.
– Покажите чертежи сооружений. Та-а-ак.
– Мы попытались сделать и карты местности, где расположены оборонительные сооружения. Получились некрасивые, но довольно точные.
– Кто разрешил! – раздался грубый окрик.
– Никто не разрешал. По своей инициативе.
– Уничтожить!
– Карты очень нужны. Нецелесообразно их уничтожать. Их используют несколько человек каждый день, – возразил полковой инженер.
– Я сказал: «Уничтожить».
– Васильев! Соберите и уничтожьте карты.
Я выполнил приказ.
Через несколько дней мы получили замечательно изготовленные карты данной местности. Должность и фамилию сердитого начальника, приказавшего уничтожить наши примитивные карты, я не узнал.
Шли дни, недели. Мы напряженно работали над сооружением огневого рубежа.
Одновременно велась строевая подготовка. Учились стрелять боевыми патронами. Я не видел мушку и в очках. Постоянно промахивался. После выяснения плачевных результатов моей стрельбы командир роты пытался меня
ободрить, выражая надежду, что «дело поправится», но в его тоне не было уверенности. Понемногу мы научились быстро одеваться, свертывать шинель в скатку, сносно ухаживать за оружием, содержать его в порядке. Приобрели навыки строевой службы.
Однажды произошло следующее. У обочины полевой дороги, по которой мы шли, стояла легковая машина, а рядом с ней командир довольно высокого ранга. Мы подтянулись, легче стал шаг. Последовала команда петь. Командир внимательно смотрел на нас и, когда мы прошли, приказал остановиться.
– Спасибо за службу. Пели плохо, но старались.
Вечером одного из теплых летних дней в роту связи прибежал посыльный и передал мне приказ явиться к командиру полка, майору, награжденному орденом Красного Знамени за финскую кампанию. Когда я доложил о своем приходе, командир полка махнул рукой в направлении инженера полка.
– Поступаете в распоряжение инженера полка.
– Надо срочно снять копии с совершенно секретных документов. Три копии. Документы лежат на моем столе. Садитесь и напряженно работайте. К утру копии должны быть готовы.
На столе лежала карта с начерченным путем движения полка. Путь пересекал границу Московской области и углублялся далеко по территории Смоленской – к Ярцеву. Получалось, что от места нашего расположения до пункта назначения он составляет более 300 километров, и пройти его надо было за 5 дней, то есть каждый суточный переход солдата с полной боевой выкладкой равнялся примерно 60 километрам. Невероятно большая нагрузка!
К рассвету следующего дня 3 копии были готовы. Полковой инженер, внимательно рассмотрев их, остался доволен и приказал доложить о выполненной работе командиру полка. Выслушав мое сообщение, он посмотрел пристально мне в глаза, приложил палец к губам и тихо произнес:
– Никому. Благодарю. А теперь можете идти в роту.
После бессонной ночи я медленно шел, вдыхая полной грудью ароматный воздух прохладного летнего утра, любовался ярким розовым рассветом. Доложив о своем возвращении, я лег поспать. Но это не удалось. Прозвучали команды подъема, построения. И мы пошли. О пути и времени движения знали единицы. Днем прятались в лесу от немецких самолетов. Переходы совершали ранним утром, поздним вечером и ночью. Жители населенных пунктов, через которые мы проходили, встречали нас в любое время – ночью и днем. В основном женщины – с серьезными, напряженными, тоскующими лицами, стояли они у самых наших рядов, безнадежно стараясь отыскать в проходящих фигуру знакомого человека. Но таких не оказывалось. Мы были из далекой Москвы.
Впереди маячило свернутое знамя полка. Перед входом в крупные населенные пункты его развертывали, и оно колыхалось ярким всплеском красного пламени.
Меня невзлюбил старшина-сверхсрочник, окончивший лишь начальную школу, малокультурный человек. Он делал обидные замечания, придирался, показывая свою власть. Однажды в ответ на его реплику я сказал, что если бы он знал меня, то не делал бы таких выкриков.
– Я знаю Вас. Вы научный сотрудник, но плохой солдат.
– Вот и выходит, что Вы ничего не знаете.
Однажды грубая реплика в мой адрес прозвучала на марше в присутствии старшего политрука.
– Товарищ старшина! Зачем Вы без толку придираетесь, особенно на марше, когда люди сильно утомлены. Не делайте этого.
А утомление сказалось уже на второй день. Некоторые стерли ноги, за что получили строгие замечания. На третий день солдаты стали падать, не могли встать. Их подвозили на машине до конечного пункта дневного перехода. На четвертый день я почувствовал, что гимнастерка под ремнем, на котором было навешано много предметов, прилипает к животу. Стало больно. На привале я ослабил ремень, сдвинул его и увидел, что через весь живот поперек проходит красный, кровоточащий в нескольких местах рубец, к которому прилипала гимнастерка. На пятый день примерно каждый третий уже не мог идти.
Одних подвозили. Другие оставались и полулежали сбоку колонн. Несмотря на сильную боль в ногах и стертом животе, я продолжал идти. Мимо нас проезжали пушки, на которых сидели артиллеристы. Проезжали машины, нагруженные снарядами. Я жалел, что ушел из артиллерии в связь, не предполагая, что этот переход спас мне жизнь (почти все артиллеристы погибли, а пушки были
захвачены немцами).
Необходимость столь напряженного марша появилась в связи с высадкой немецкого десанта в тылу нашего фронта около Ярцева, где поблизости не было наших войск. Ко времени подхода нашего полка десант был уничтожен другими, ближе расположенными к нему частями армии. Полк остался вблизи Ярцева. Шла напряженная работа по строительству землянок, блиндажей, сооружению оборонительного рубежа, совершенствованию боевой подготовки. Работа на радиостанциях. Было установлено круглосуточное дежурство, обеспечивающее надежную связь полка с дивизией и батальонами. Радистам не разрешалось во время дежурства снимать наушники, телефонистам – отходить от трубок телефонных аппаратов. Ежедневно сменялось дежурство связистов полка в батальонах. Наступила моя очередь дежурства, и я получил направление в третий батальон. Там мне встретилась знакомая подтянутая, стройная фигура усталого «комбата три». Выслушав мой рапорт о прибытии на дежурство, он спросил:
– Вы что-нибудь ели? (Было время обеда.)
– Я завтракал.
– Сухой паек получили?
– Нет.
– Опять одно и то же! Соедините меня с ротой связи.
– Вас слушает замполит Кац. Товарищ комбат, приветствую Вас. Как работает связь?
– Плохо работает.
– В чем недостатки работы связи?
– Разве Вы сами не понимаете? Для того чтобы Вы хорошо меня слышали, я должен почти кричать. А если бой? Стрельба? Мы услышим друг друга? Надо повышать силу звука, ясность дикции, не допускать хрипов.
– Будем стараться улучшить работу связи.
– Вы плохо относитесь к своим представителям в батальонах. Сейчас обеденное время. Пришедший ко мне Ваш представитель Васильев не обедал, не получил сухого пайка. Почему?
– Так накормите его.
– Конечно, накормим. Дадим ему и обед, и ужин, и завтрак. Должны же все это делать вы. Вы получаете соответствующее пищевое довольствие и не исполняете своих обязанностей.
Да! «Комбат три», как всегда, был прям. Резко критиковал недостатки. Был далек от показухи, которая была принята тогда на каждом шагу, особенно в тыловых частях армии и «на гражданке». Не терпел лживых молодецких рапортов. За это его не любило вышестоящее начальство, не продвигало. В полку все время происходило перемещение людей. Вливались мобилизованные военкоматами солдаты, годные к строевой службе. Зачисленные первоначально рядовыми, строевые командиры и политработники перемещались на соответствующие их званию должности в других подразделениях.
Велись разговоры о вступлении в партию. Первый разговор об этом со мной начал старший политрук Кац. Я ответил ему, что дело партии – родное мне дело, я охотно подам заявление, но что я был судим Военным трибуналом МВО по ст. 58, п. 12: о «недоносительстве». Осужден на год исправительно-трудовых работ. Отбыл наказание с зачетом предварительного заключения. Подал заявление в Верховный Совет о снятии судимости (вместе с положительной производственной характеристикой), но ответа еще не получил. Следует ли подавать заявление о приеме в партию? Ведь положительный ответ более чем проблематичен.
– Решим этот вопрос так. Вы напишете письмо в партийную организацию или одному-двум партийцам предприятия, где Вы работали заведующим Плановым отделом, с просьбой выслать рекомендацию через райком партии. Я в Ваше письмо вложу коротенькую положительную характеристику как политрук. По получении ответа вернемся к этому делу. Я Вам дам рекомендацию
как член партийной организации института. Переговорите с секретарем нашей партийной организации, рядовым роты, по званию – батальонным комиссаром Шейнманом.
Мнение Шейнмана совпало с советом политрука. Письмо в партийную организацию предприятия, где я работал, ушло. Как выяснилось позже, письмо пришло на фабрику. Заверенная рекомендация через Люберецкий райком партии была выслана в Действующую армию, и там она затерялась.
Вскоре произошло событие, которое чуть было не перевернуло мою жизнь. На митинге штабных подразделений полка политработник высокого ранга, авантюрист, призвал нас к годовщине Октябрьской революции выгнать немцев за пределы нашей страны.
Я понимал, что война будет долгой и очень трудной, этот призыв невыполним. Поэтому попросил разрешения у политрука роты переговорить с ним конфиденциально.
– Как Политуправление разрешает обращаться к нам с такими авантюристическими призывами? Они принесут огромный вред. Надо по-другому, правдиво вести агитационно-пропагандистскую работу в армии.
– Вы кому-нибудь, кроме меня, высказывали это мнение?
– Нет, никому не высказывал.
– Хорошо. Очень хорошо. Теперь внимательно слушайте меня. Если бы Вы аналогичным сказанному мне поделились еще с кем-нибудь, я должен был бы сообщить об этом в политдонесении. Вас бы немедленно отдали под суд Военного трибунала, который в закрытом заседании вынес бы суровый приговор. Теперь запомните. Вы у меня не были. Мне ничего не говорили. Я Вас не видел. Ни о чем с Вами не разговаривал. По существу же дела я понимаю, что Вы правы. Политработу в армии надо коренным образом перестраивать. Но не Вам и не мне поднимать этот вопрос. Лучшее, что нам остается в этой обстановке, – промолчать. Вам же необходимо продумывать каждый свой шаг. Все мы теперь идем по лезвию ножа. Каждый неверный шаг может стать роковым, особенно для Вас, уже побывавшего под судом Военного трибунала. При этом надо иметь в виду, что иногда кажущиеся с первого взгляда неправильными призывы, поступки, особенно в боевой обстановке, приводят к неожиданным положительным результатам. Все.
Через несколько дней у молоденького солдатика 16 лет, идеалиста по складу, очень просившегося в Ополчение и принятого в стрелковую роту в порядке исключения, пропала винтовка. Он очень тяжело переносил непосильную для него нагрузку строевого солдата. На одном из переходов на привале он заснул, положив рядом с собой винтовку. Когда проснулся, ее не оказалось, и найти не удалось. Паренька отдали под суд Военного трибунала и осудили на 7 лет заключения, но исполнение приговора отложили на неопределенное время, поскольку осужденный был в Действующей армии. Предоставили командованию
части право ходатайствовать – при хорошем несении службы – о снятии судимости. Командир батальона направил его из строевой роты на кухню, которая кормила нас. Там он без ремня служил с большим старанием.
Скоро меня вызвал командир роты. Из штаба фронта пришло требование направить во фронтовой 553-й Особый учебный батальон связи одного радиста для переподготовки. Решили направить Вас. Сегодня же отправляйтесь в село Пречистое к новому месту назначения.
Тепло попрощался с радистами, особенно с командиром взвода Чернявским, рекомендовавшим меня на новое место.
Ростокинская дивизия. Воспоминания, письма, биографии / Сообщество родственников ополченцев 13-й Ростокинской дивизии народного ополчения г. Москвы : сост. Никулина Г. В., Пименова Л. ., Попов А. Г., Юшинский Ю. Т. Москва: б.и., 2019. С. 78-88.