Воспоминания об отце. Письма с фронта

Об ополченце Анатолии Дмитриевиче Яновском.

В 4-й дивизии народного ополчения Куйбышевского района Москвы воевал мой отец - Яновский Анатолий Дмитриевич, командир отделения 695 отдельного зенитного артиллерийского дивизиона.

Отец был невоеннообязанным (по зрению), беспартийным, в Центросо­юзе занимался лесопоставками, что в мирной жизни и в военное время имело важное народно-хозяйственное значение. Он вполне мог не идти на фронт, а эффективно работать в тылу.

Но он в первые же дни войны подал заявление на вступление в ряды опол­ченцев. А в Химках оставались ро­дители, мама и я. Очень трудно было тогда (да и сейчас легче не стало) объ­яснить и понять, что руководило им и десятками тысяч других жителей Москвы и Московской области, ко­торые добровольно встали в ряды за­щитников столицы нашей Родины - Москвы. Пытаясь найти ответ на этот философско-риторический вопрос, я пришел к мысли, что такое решение было принято отцом, исходя из идей­ных убеждений (неразрывность по­нятий личного и общественного сча­стья), а также обостренного чувства преданности и любви к Родине, кото­рые всегда переплетались в нем с любовью к родителям и семье. Ярким подтверждением этих моих мыслей стали его фронтовые письма (свыше 30 за 3 месяца и 9 дней нахождения на фронте), которые являются релик­вией нашей семьи. А его письмо, адресованное мне ко дню 6-летия, я счи­таю своим талисманом.

На двадцать первый день войны - 12 июля 1941 г. - отец покинул от­чий дом и ушел добровольцем туда, где считал «важнее всего и полностью отдать все свои физические силы на оборону». Письма с фронта писались им чуть ли не каждые 2-3 дня, в перерывах между «будничными делами солдатской службы» и сном (а часто и за счет сна). Первая весточка от отца была датирована 12-м июля 1941 г. и пришла со смоленской земли - из Вязьмы.

Почерк у него был быстрый, но четкий. Большинство писем и сейчас читается легко, с интересом. Зная, что каждая его весточка с фронта будет иметь штамп «Просмотрено военной цензурой», ни слова не писал о фак­тическом положении дел на фронте, хотя информации у него, представи­теля среднего командного состава, видимо, было достаточно. В его пись­мах постоянно была забота о нас.

Его военная карьера сложилась вполне естественно: имея среднетехни­ческое образование, а также опыт организаторской и управленческой ра­боты на гражданке, он был определен на командирскую артиллерийскую учебу. Вся его короткая фронтовая судьба прослеживается очень четко в письмах: обычный ополченец, а не прошло и месяца - командир взвода; готовили воевать в артиллерийском противотанковом дивизионе, а в кон­це августа 1941 г. оказалось, что дивизион будет зенитным.

И это все на фоне изнурительной тяжелой физической нагрузки (пе­шие переходы, рытье окопов и землянок, строительство землянок, шала­шей, оборонительных укреплений и т.д.), требующей постоянного напря­жения всех физических и душевных сил. Как он писал в одном из писем: «Строительная практика у меня теперь большая».

Но обстановка на фронте постепенно осложнялась, и это чувствуется по его письмам. Отдельные подразделения 110-й сд уже действовали непо­средственно в районе боев за Москву, и отец не мог не понимать, что на­ступит и его черед ринуться в кровавое пекло. Но, будучи по натуре опти­мистом, он все же продолжает спокойно вести репортаж с места событий и беспокоиться в первую очередь о нас. В этот период он пишет - словно завещания - свои три главных письма (от 18, 23 и 27 сентября), которые можно рассматривать как исповедь и признание.

18/IX - 41 года

Дорогая и милая Надюша! Здравствуй, дорогой сыночек!

Надя, письмо твое от 08/IX я получил вчера. Спасибо за заботу и ласко­вые слова. Если бы ты только знала, как дорого и ценно здесь, в этой обста­новке, каждое родное слово, каждая буква, выведенная знакомым почерком, и тем более ласковое доброе слово!

Из письма я понял, что ты еще не знаешь, что я встретил здесь Василия Лазебо[1] - и сейчас уже вот 18 дней я вместе с ним, что во многом мою жизнь облегчает, но все же порой тоскую. Но об этом не надо теперь. Подробно о себе я писал еще позавчера и поэтому повторяться не буду. Сейчас я живу в землянке, вдали от поселка, в чистом поле, под лесом, и несу караульную службу. Я назначен начальником одного из караулов. Все другие караулы на тех же условиях, разместились одиночными землянками.

Моя землянка одна, и ближе чем на километр кругом нет живой души. В землянке нас 10 человек, но обычно больше 3-4 человек фактически не бы­вает, так как все остальные люди на постах. И вот мне круглые сутки при­ходится проверять каждый пост, сменять старых и ставить новых часо­вых. В землянке только вчера оборудовали печку, и огонек заметно оживил и приласкал нашу квартиру.

Надо сказать, что самое ужасное - это погода. Третий день непрерывный дождь, сырость, грязь и холод. Два дня (до постройки землянки), несмотря на эту погоду, пришлось «ночевать» (вернее, быть) просто под открытым небом. Особенно ужасна была ночь под 17/IX, когда в чистом поле на мо­крых снопах всю ночь всех полоскал дождь. Только в 6 часов утра обсушились у костра. Сегодняшнюю ночь я блаженствовал в землянке. Ночи наступи­ли ужасно темные, и это дополнительно напрягает нервы, пока пройдешь и сменишь посты. 

Пока в нашем районе все благополучно, только слышна артиллерий­ская стрельба и бомбежки отдельных самолетов. Сплю мало, но это даже не утомляет. Сплю все время одетый и в сапогах. Последний раз раздевал­ся, только когда был в бане. Получить теплую одежду буду очень рад, и жду с нетерпением посылку. Обязательно устрой с перчатками и что-либо на шею. Пока со здоровьем у меня все благополучно. Даже не страдаю насмор­ком. В общем обо мне не беспокойся. Я не один и не вечно же буду в таких условиях. Настоящее же я не боюсь терпеливо переносить. Буду ожидать от тебя писем, которые дополнительно согреют и ободрят меня.

Теперь, Наденька, самое тяжелое, о чем я хотел говорить с тобой. Это не считаешь ли ты необходимым все же уехать из Химок? Я очень беспоко­юсь всегда за вас. Хотя Юрчёнок и пишет, что тревог нет, но это только временно. Каждую ночь они могут быть, и все более сильные.

Кроме того, возможное приближение фронта к Москве в одно время смо­жет вызвать панику, и выехать тогда будет либо трудно, либо невозможно. Мне тяжело знать, что ты можешь уехать из Химок - но это, пожалуй, благоразумнее, так как на носу зима, осень, дожди, метель, а ехать куда-то, возможно, в открытых вагонах, в этих условиях очень рискованно. Обду­май, посоветуйся с мамой, в Лесторге и решай сама. Мне отсюда дать совет очень трудно. Я только заблаговременно, предвидя непогоду и морозы, могу предупредить тебя о возможной необходимости выехать. Если ехать - так это два места. Или к Шуре, или в Пермь. Хорошо, если бы в Пермь согласи­лась ехать и мама, свои соображения мне напиши, но независимо учти этот мой совет.

Одновременно отдельное письмо сегодня написал и маме, в ответ на ее письмо, которое получил уже давно. Мама жаловалась на одиночество, и я, как могу, подбадриваю ее в письме. Тебя, милая, прошу, пригляди за мамой, относись теплее, внимательнее к ней и ласковее, чем всегда, и уверяю, она тебя за это отблагодарит тем же. А уж я с тобой за это буду рассчиты­ваться особо, после, когда встретимся. Это ты мне пообещай. Теперь как же со столом и обедом? Едите и готовите вместе ли? Помнишь, ты обещала мне еще в Москве? Как ты обходишься с деньгами? И как с деньгами у мамы?

Об этом ты еще не писала мне, а меня это тоже волнует и беспокоит. Ну Юрчёнку накажи быть послушным, обязательно помогать в хозяйстве бабушке и дедушке и, главное, быть послушным, убеди его, что от поведения и выполнения указанных правил зависит, как скоро мы встретимся с ним. Теперь серьезно еще, что если наша встреча задержится и будет не скоро - то воспитай в нем память обо мне, чтобы он не отвык и не забыл меня. Это очень меня беспокоит и пугает. Ну и хватит, а то расписался прямо. Жду писем и посылку!

Да, пришла ли моя посылка? Получила ли ты деньги переводом? (Новых денег, как ты просишь, не высылаю). Ну, мои родненькие, крепко, крепко це­лую, несметное число раз, любящий вас папа - Толя.

23/IX-41 года

Милая и дорогая!

Осталось семь дней, когда наступит день твоего рождения. Впервые за семь лет в этот день мы не вместе. Сейчас ночь, пошли новые сутки. Как всегда, в эти ранние часы начала нового дня я издалека спешу поздравить с днем твоего рождения. Как и всегда, я сейчас много, много раз и крепко це­лую. Мысленно желаю всякого благополучия, здоровья и бодрости в этом тя­желом году испытаний и разлуки. Это письмо не обыкновенное. Его я пишу сидя, на колене, в одинокой землянке, вдали от жилья, когда над крышей не­проглядная темная ночь и непрерывно льет дождь. Только пламя дров в при­митивной печи освещает мне бумагу и эти строки.

Я только что вернулся с обхода своих постов, снял плащ и, обогрев у огня руки, взялся за это письмо. В землянке тепло и тихо, только пламя в печи оживляет мое подземелье, да изредка часовой за входом прошуршит одереве­невшим от дождя плащом. Уже шестые сутки, как я исполняю обязанности начальника полевого караула в этом районе. Сплю мало - 4-5 часов в сутки, не раздеваясь и в сапогах на земляной кровати, бедно укрытой соломой. Все здесь не похоже на все дни и ночи, которые в прошлом мы встречали день твоего рождения. Но это не огорчает меня и нисколько не плохо. В условиях фронтовой полосы это просто замечательно.

Может быть, через год этот день мы снова проведем вместе, как всегда, но сейчас здесь фронт и война. А сейчас необходимо, надо и я хочу, чтобы ты почувствовала, что, несмотря на разлуку, я всегда мысленно дома, и сейчас с тобой и вот шлю свои пожелания в день твоего рождения.

А завтра утром я на почту с этим письмом, сдам на твое имя небольшую посылку со скромным моим подарком тебе, сыну, маме и отцу. Сверток в по­сылке для Юрочки я приурочиваю также ко дню его рождения. Этот мой по­дарок ты передай ему, как всегда, неожиданно, утром, и крепко, крепко его поцелуй за меня. Ну у меня все благополучно. Я по-прежнему здоров. Особых никаких событий нет. Василия видел вчера. Вспоминали, как в прошлом году 30/IX ночью мы пили пиво. Как же у вас дома? Обязательно напиши, как ты провела свой день.

Посылки еще никакой не получал. Очень прошу, при возможности вышли сала, сахара и сухарей (последние даже черные, но побольше). Мне много при­ходится сидеть ночью, и порой с таким бы удовольствием выпил бы кипят­ку, который есть постоянно, но сахар и хлеб расходятся за день полностью, и это удовольствие я получить лишен возможности. Буду также рад папи­росам. Папирос побольше и любых. Вчера из месткома Центросоюза пришла посылка, которую разделили на 7 человек. Мне досталась пачка папирос, че­тыре конфеты, один белый сухарь, маленький кусочек колбасы.

Василий мне говорил, что написал Лёле[2] и тебе, чтобы сшить мне и ему из старых овчин две душегрейки без рукавов. Это на зиму было бы неплохо.

Тебя прошу: имей это в виду, спишись с Лёлей и, если возможно, организуй это дело. В общем, я уже столько просил тебя выслать мне ерунды, что мне даже неудобно вновь и вновь просить что-либо новое. Но всего сразу не пред­усмотришь.

Ну вот и все! Ну, Надюша, еще и еще раз желаю тебе в день рождения все­го наилучшего и здоровья! Будь сама умницей, как всегда об этом я тебя про­сил. Помни, что я всегда с вами, и все лучшее в семье принесет мне только радость. Наоборот, всякая неурядица всегда огорчит, а здесь тяжело и без этого.

Моему сыну Юрочке в день его рождения.

27 сентября 1941 года

Дорогой сынок! Мой мальчик!

Когда это письмо дойдет до тебя и мать или бабушка его прочтут тебе в день твоего рождения - ты, маленький, не поймешь полностью его смыс­ла и значения. Но время не стоит. Пройдут года, ты подрастешь и тогда снова сам уже прочитай его, пойми, какие надежды на тебя возлагает твой отец, сколько чувства, души и сердца вложено мною в эти строки, в год пер­вой, долгой разлуки с тобой, когда сама будущая встреча может сложиться по-разному, а возможно, и просто не состояться.

Тебе шесть лет. Какая маленькая жизнь! Но как много в этой жизни я - отец - видимого и невидимого дал тебе и получил от тебя. Ежегодно в этот день, задолго обдумав до мелочей всё, все близкие готовили тебе подарки.

В этом году я лично, от себя, с далеких мест терзаемой врагами Роди­ны и защищая Родину, тоже в посылке послал скромный подарок. Я знаю, ты еще мал, чтобы оценить его по-настоящему, и, конечно, его нель­зя сравнить с игрушкой или вещью, но подрастешь, ты вспомнишь о нем, и, я не сомневаюсь, оценишь по-настоящему. Крошка сахара и три конфе­ты, присланные отцом тебе с фронта, ты съешь, но сохрани в памяти этот подарок, а когда прочтешь историю Отечественной войны, узнаешь, что такое война. Узнаешь, как воевали, умирали деды и отцы твоего поко­ления - память об этом подарке расскажет о многом тебе.

Сейчас ночь. Я несу боевую службу на одном из участков фронта, в районе недалеко от Бологое. Эти места еще два года назад ты знал от меня, и ча­сто мы играли в «поезд», который ехал в эти края. А сейчас здесь умирают люди, рвутся снаряды, свистят пули, льется кровь и огонь Великой Отече­ственной войны. Сейчас непроглядная тьма, ветер, грязь, а я с боевыми то­варищами, зарывшись в землю при свете горящих углей костра, спешу этим письмом поздравить тебя с днем рождения и, как всегда, в этот день крепко поцеловать устами любящего тебя папы.

В день твоего рождения, когда тебе исполняется шесть лет, я желаю: мужественно перенести народное горе, которое принесла и принесет еще борьба нашего народа с врагом человечества - фашизмом, навязанная нашей стране. Быть свидетелем исхода этой смертельной схватки и разделить радость победы со всем народом нашей страны. Быть здоровым, вырасти большим, умным и честным патриотом своей Родины. Взять от детства все, что единственный раз в жизни переживает и имеет каждый человек.

Я желаю счастливого, беззаботного, радостного детства. Но я и требую от тебя: быть чутким, добрым, трудолюбивым и честным во все этапы своей жизни. Любить мать, отца, бабушку, дедушку и уважать всех стар­ших. Любить Родину и быть примерным ее патриотом. Любить школу и труд и быть примерным учеником и работником в обществе. Отлично учиться и быть примерным первым учеником. Честно трудиться и отдать без остатка всю свою жизнь на пользу Родине, на благо народа.

И, наконец, прошу: если не встретимся - навсегда сохрани память обо мне.

Итак, мой мальчик, запомни наказ отца, в житейском море жизни бо­рись за его осуществление и не теряй доброго имени своей семьи. Искренне желаю успеха в жизни и надеюсь на тебя.

Крепко целую, любящий тебя папа.

27/IX - 1941 год. Действующая армия, Северо-Западный фронт.

Всего с фронта пришло около 30 весточек - письма, открытки, записки.

В декабре 1941 г. семья получила известие от командира отдельно­го зенитного артиллерийского дивизиона о том, что 21 октября 1941 г. А.Д. Яновский пропал без вести около д. Добрино Боровского р-на Мо­сковской обл.

Могилу отца удалось найти его жене, Надежде Фоминичне, благода­ря жителям деревни Добрино (ныне Калужской обл.). Житель деревни Бычков Николай Митрофанович не оставил раненого бойца на поле боя, а перенес его в свой дом, где вместе с женой старался излечить его, но рана оказалась смертельной; в своем огороде похоронили умершего. Об этом они сообщили семье после освобождения деревни от фашистов. Вскоре Н.М. Бычков был призван в армию и погиб, умерла и его жена.

Спустя несколько лет начальник почтового отделения А.И. Захарчук ре­шилась вскрыть письма, которые пришли на имя Н.М. Бычкова, так как родных у него не осталось. Из писем она узнала, что родные Яновского ищут его могилу. Александра Ивановна обошла жителей деревни и уточ­нила место захоронения, о котором и сообщила родным Яновского.

Чтят память об Анатолии Дмитриевиче его сын Юрий Анатольевич, внучка Яновская Анна Юрьевна, правнуки - Сурковы Павел и Ксения. Каждый год дети и внуки Анатолия Дмитриевича считают свои долгом посетить могилу, установили там памятник.

[1] Василий Лазебо - Василий Артемович Лазебо, муж родной сестры Н.Ф. Яновской.

[2] Лёля - Ольга Фоминична Лазебо (Старичнева), сестра Н.Ф. Яновской.

Источник: Книга Памяти. Вспомним всех поименно:  история войны через судьбы ополченцев химкинского батальона 4-й ДНО Куйбышевского района г. Москвы. – М.: Университетская книга, 2021.