Воспоминания медсестры 8-й дивизии народного ополчения Краснопресненского района г. Москвы

Авто: Кустова (Санкова) Серафима Ивановна

Вернулась я в родимый дом

Я по сердечному веленью

Пошла сестрою на войну,

В рядах московских ополченцев

Спасать любимую страну.

Земля горела и дымилась,

Под Ельней шёл тяжелый бой.

Орда немецкая пленила

Девчонку с русой головой.

Молилась мама в Божьем Храме

За дочерей и сыновей.

Два сына под Москвою пали,

От дочки не было вестей.

Три года Бог весть где скиталась,

Рабыней пленною была.

Мне по России тосковалось,

Она давно меня ждала.

Надежда укрепляла волю,

За жизнь учила воевать,

Мечталось в вражьем Хомутове

В Москве родную мать обнять.

Видала много юность горя

В суровом вихре огневом.

Но счастье всё же улыбнулось,

Вернулась я в родимый дом.

Люблю салюты в небе мая

В весенний вечер голубой.

Друзей погибших вспоминаю,

Дорогу трудную домой.

ВОЙНА

Вечером 21 июня 1941 года все мои друзья собрались у сестры на Арбате и решили на следующее утро выехать за город отдохнуть.

Но в воскресенье 22 июня утром по радио передали, что немцы напали на Советский Союз, нарушили границу.

Мы вышли на улицу. Все куда-то спешили. Был выходной день, но все устремились к месту работы. Я тоже пошла к себе в Большой. Там уже было много народу.

Вскоре меня направили от комсомола на эвакопункт. Он находился в Дегтярном переулке. Мы занимались эвакуацией пожилых и детей, находились на казарменном поло­жении.

Надо сказать, что мы готовились к войне. Ещё когда в Большом работала, нас води­ли в тир в подвале на Пушкинской площади. Снайперские курсы. Все ходили, и балет, и хор и прочие. Лепешинская, например, первые места занимала.

А напротив Елисеевского в Козицком переулке были курсы санитаров. Шесть меся­цев. Это с сорокового года было.

Вскоре мы получили медикаменты и снаряжение, нас одели в красноармейскую форму. Мы находились в ремесленной школе на Красной Пресне.

Первое время нам давали увольнение. В один из дней я решила пойти к сестре, она жила на Арбате в Трубниковском переулке, дом 5.

Только я зашла в дом, объявили воздушную тревогу. Все спустились в бомбоубежи­ще, а я осталась с ребятами во дворе. Самолеты стали сбрасывать зажигательные бомбы. Мы, как по сигналу, полезли на чердак, на крышу и стали сбрасывать зажигалки на землю. Это было мое первое боевое крещение.

Через два дня, это было 8 июля, наш медсанбат отправили на Западный фронт.

В начале октября мы находились невдалеке от села Уварово, что в Ельнинском районе Смоленской области. Шел бой. Начали прибывать раненые. Приходилось очень трудно. Сутками не отходили от операционных столов.

Тяжело раненных мы эвакуировали, а бойцы с легкими ранениями шли снова в бой.

На последних двух санитарных машинах я с двумя санитарами сопровождала 24 са­мых тяжёлых, везли их в госпиталь. По дороге мы попали под бомбёжку. По шоссе шло много машин с техникой, отступали беженцы, и самолёты расстреливали и бомбили с ма­лой высоты. Положение было хуже некуда. Старались прикрывать раненых.

Обстановка была очень сложная, немцы наступали, было много неразберихи, госпиталя везде свертывались и раненых не принимали. Мы долго скитались по дорогам. Естественно, никаких продуктов не осталось. Мы с санитарами ползали по полям, находили овощи и в сыром виде ими кормили своих подопечных. Костры разводить было нельзя. Рвали крапиву и прикладывали к ранам.

Говорили, что мы находимся в окружении. Что было делать? Оставить красноармейцев мы не могли. Они умирали по пути. Таких, как мы, в те дни было много. И многие ме­дики вместе с ранеными попали в плен.

ПЛЕН

Нас взяли в лесу. Отправили в какой-то сарай в Дорогобуже, а потом перевезли в лагерь под Вязьмой. В лагере было очень много раненых. Их и медработников поместили в отдельный барак.

Я встретила из штаба своей 8-й дивизии ополченца по фамилии Шапиро. Он мне сказал, что всех евреев будут, наверное, пускать в расход. Я ему сказала, чтобы вечером пришел в барак, и показала, в какой. Может, я тебе подсоблю. Я поговорила с врачом, сказала, что нужно помочь человеку.

Вечером я встретила Шапиро, провела в наш барак. Перевязала голову и положила вместе с ранеными.

Был, конечно, риск. Немцы нас в тот момент еще не переписали и могли при провер­ке обнаружить мою хитрость.

Наутро нас, медиков, вместе с ранеными вывезли в госпиталь. Он находился в полукилометре от лагеря на окраине города. Меня с тридцатью из них поместили в доме около госпиталя. Со мною в доме был и Шапиро, он мне помогал.

Недалеко от лазарета для военнопленных находился и немецкий госпиталь.

С питанием было очень плохо. Из госпиталя для пленных нам давали только суп из картофельных очисток. Мы находили по окрестностям в ямах овощи. Это беженцы, уходя на восток, их там зарывали.

Через недели две Шапиро и выздоравливающий Булычёв решили перейти линию фронта. Они сказали, чтобы я пошла вместе с ними. Я колебалась, были сомнения. Но совесть победила, я осталась. Раненые это поняли. Я ведь одна за ними ухаживала.

Но прежде чем эти двое ушли, нужно было кое-что сделать. Шапиро - яркий еврей, это сразу видно. Тут пригодилась моя профессия. Я ему сделала седину, с печки соскребла мел, смешала с водой, намазала волосы и брови. Из угля нарисовала морщины. Он стал похож на шестидесятилетнего старика.

Одели их обоих в гражданку, сзади привесили мешки с барахлом. Отличить их от настоящих беженцев, которых было полным-полно на дорогах, было невозможно.

Через много лет я встретилась с Шапиро. Он мне передал один документ, который я здесь приведу:

«ПОДВИГ» (письмо товарища, посвященное Серафиме Ивановне)

 «Осенью 1941 года, в тяжелое время Великой Отечественной войны, наши врачи и сестры, находясь в Вяземском лагере военнопленных, оказывали помощь раненым советским воинам. Они в чрезвычайно суровых условиях многим из нас спасли жизнь и облегчили страдания офицерам и солдатам, оказавшимся в этом лагере. Среди медиков- энтузиастов была сестра медсанбата нашей дивизии Серафима Ивановна КУСТОВА. Ей, молодой, энергичной и сострадательной советской женщине удалось также перехитрить фашистов и вывезти из Вяземского лагеря под покровом темноты двадцать раненых наших воинов, среди которых меня и Ивана Булычёва, нашего однополчанина, в избу, брошенную жителями Вязьмы, в отведенное гитлеровцами место для раненых.

Сима сумела продолжительное время лечить и кормить спасённых ею узников. У неё нашлись помощники, но основную тяжесть и риск она взяла на себя.

Я и Булычёв через 8 дней «ушли» из Вязьмы. Сима же бросить раненых, разумеется, не могла. Она осталась, чтобы помочь им встать на ноги и уйти к партизанам или через линию фронта.

Очень много трудностей и лишений выпало на долю Серафимы Ивановны и после войны. Её освободили наши славные воины из фашистского концлагеря в Златой Праге лишь после окончания войны. По возвращении в Москву, на Родину, к себе домой у неё оказались затруднения с восстановлением на работу. Ей учинили унизительный допрос и даже сделали оттиски пальцев. Это унижение было возможно в период культа личности.

Серафима Ивановна, спасая раненых воинов, рисковала быть казненной фашистами.

Я с благодарностью вспоминал Симу, спасшую многих наших воинов, уже будучи партизаном, а затем и в Действующей армии.

В день двадцатилетия нашей Победы над гитлеровской Германией и освобождения человечества от фашизма сердечно благодарю Серафиму Ивановну за спасение меня и других наших воинов от гибели и страданий.

Желаю ей крепкого здоровья, счастья и успехов в личной жизни и труде. Она этого полностью заслужила.

Офицер в отставке, орденоносец Виталий Шапиро.

9 мая 1965 года».

 Продолжение

Постепенно раненые пошли на поправку. Я ходила в лагерь военнопленных за пита­нием, ходила по городу с нарукавной повязкой с красным крестом. Во время этих выходов я завязала связь с некоторыми товарищами, и они во многом мне помогли. В Вязьме многие окруженцы и бежавшие из плена были переодеты в гражданские одежды. Они стремились перебраться через линию фронта.

Один товарищ работал сапожником в городе, он был связан с партизанами. Мы часто виделись и разговаривали. Я ему однажды рассказала, что к нам в дом иногда заходят немецкие солдаты. Он мне подсказал, чтобы написала на стене дома с внешней стороны, что у вас «тифус». Он же меня под секретом научил, как можно вывести из города выздорав­ливающих.

Я написала на бумажке по-немецки «TIFUS», и больше к нам чужие не заходили.

В городе уже была налажена крепкая связь с партизанами. Наш дом с ранеными находился, как я сказала, на окраине города невдалеке от леса. Нужно только перейти поле, а там уж начинался кустарник. Ночью я вывела 20 человек. Наутро пришел товарищ, видимо связанный с подпольем, и сказал, что тебе нужно уходить. Но необходимо взять с собой пленного военфельдшера из госпиталя для военно­пленных. Его нужно выручить, иначе, его заберут в Гестапо.

Мне этот товарищ сказал: «Иди в комендатуру, обратись к девушке, её зовут Ниной. Скажешь, что твой муж был в тюрьме (это такой пароль). Она вам выдаст паспорта». Так и вышло. Нина сама всё сделала, выдала нам документы, даже комендант нас не вызывал.

В паспорта проставила прописку в Вязьме. Фамилию нам приписали «Ивановы».

Нина дала моему «Иванову» адрес поликлиники, куда его послала, потому что там было много наших военнопленных, которые к ней приходили и просили о помощи.

На самом деле военфельдшер был Виктором Сторожевым, кадровым военным медиком с Урала.

После войны я получила от него письмо. Но мне запретили вести какую-либо переписку (об этом рассказ впереди). Так что его судьба, к большому сожалению, мне неизвестна. Я также не знаю, что стало с Ниной, она ведь работала у немцев. И, помогая на­шим людям, отважно рисковала своей жизнью. Я знала, что многие товарищи вели подпольную работу, но их имена не помню. Да и помнить-то их смысла не было, поскольку большинство из них работали под чужими именами.

Вот и Виктор Сторожев стал по паспорту Михаилом Ивановым. В поликлинике он проработал не долго. Кончались медикаменты. Врачи, и он в том числе, решили перейти линию фронта или присоединиться к партизанам. Их было 10 человек. Когда они собра­лись на одной квартире, ночью явилась полиция, и их всех забрали. Кто-то их выдал. В гестапо они пробыли два дня, а что было с ними дальше, я не знаю.

И только после войны Виктор хотел меня найти, приезжал по моему адресу в Моск­ву, но меня дома не было.

Я уже рассказывала, что сразу в 1945 году мне как бывшей военнопленной запретили переписку. Но в 1950 году этот запрет был снят. Тогда я решила разыскать Сторожева, написала в военкоматы в Магнитогорск, Кустанай, Челябинск. Но никакого ответа не полу­чила.

Написала и в Вязьму, хотела узнать, что с Ниной случилось. Результат тот же. По­вторно послала письмо в редакцию. Всё безуспешно.

И снова о Вязьме. После ареста наших врачей мне тоже уже нельзя было оставаться в доме. Раненых я уже вывела. На улице мне встретилась из медсанбата нашей 8-й дивизии Женя Крючкова. Она тоже попала в плен.

В госпитале я знала одну местную медсестру. Она нас приютила. Она жила в домике, мы у неё покрасили шинели в чёрный цвет и перешили. Так что ходили в гражданке.

Мы с ней решили уйти из города к своим. Но наш связной - сапожник, который ра­ботал на улице, это было очень удобно для конспирации - попросил нас побывать у ра­ненных летчиков в лагере и им помочь. Во время бомбардировки немецких боевых порядков их самолет сбили. Самолет горел, они отползли от него, но куда денешься, если ранен. Немцы сразу же их взяли. Оба были обожжены, их состояние было исключительно тяжелое.

Мы ходили, я уже сказала, в городе в гражданской одежде. Мне, конечно, не очень хотелось идти в госпиталь, ведь там некоторые врачи знали меня и знали, что я сбежала. Но идти было надо.

Когда мы подошли к госпиталю, то Женя, которая хорошо владела немецким языком, сказала часовому, что идёт к брату, он лётчик, его сбили и он лежит здесь в госпитале. Мы прошли в палату. Оба были очень плохи.

Мы решили использовать все возможности, чтобы их подлечить. У Жени было зна­комство в госпитале для раненых немцев. Там работала санитаркой наша медсестра, её звали Зиной. Зина через забор передавала нам питание для лётчиков - молочные каши (они ничего другого есть не могли). Один был без сознания, другой говорил очень слабо. Во время одного из посещений он мне сказал, что его сестра работает в Москве на Трёхгорке. Её фамилия Лебедева.

(Когда в 1960 году я позвонила по телефону в отдел кадров Трёхгорки и объяснила причину моего звонка, мне ответили, что у нас много Лебедевых, и бросили трубку.

После войны меня оперировали 5 раз. Так что на звонки и хождения в поисках товарищей, с которыми воевала и была в неволе, не хватало времени и сил.

Зина, кстати, разговаривала с Александрой Ивановной, когда уже вернулась с войны. Рюмина её знает. У неё не было документов. Она не могла подтвердить, что она была действительно в тех местах и в то время. И я ходила в райвоенкомат и как свидетель рассказывала, что она действительно нам помогала в Вязьме.)

Продолжаю о Вязьме. Во время одного посещения лётчиков ко мне подошёл санитар, тоже из пленных, и сказал, что меня признал врач и я должна уйти. Ведь я бежала из лагеря, врач меня знал, потому что я получала в госпитале медикаменты на своих раненых.

Санитар вывел нас чёрным ходом через мертвецкую.

ПОБЕГ

Мы с Женей окончательно решили уйти из города. Это было уже летом 1942 года. Толком не знали, как и куда, двинулись на восток. Шли проселочными дорогами и лесом. Первая остановка была в деревне Москвитино. Она находилась вблизи леса. Мы долго наблюдали из опушки. Немцев не увидели, выбрали второй дом с краю и двинулись вперёд. В доме была женщина, звали её, как мы потом узнали, Маша и паренёк Петя лет тринадцати. Мы попросились переночевать. Нам разрешили. Вечером мы с Женей пошли на посиделки. Хотели узнать, как лучше пробраться к нашим.

На другой день в деревне появился карательный отряд. Нам захотелось выведать, куда он направляется. Женя, вы уже знаете, хорошо говорила по-немецки. От офицера она узнала, что они едут уничтожать партизан. Мы догадывались, что в деревне есть связь с отрядом. Женя передала Пете, что немцы собираются напасть на отряд и что завтра они выезжают на операцию. Нужно как-нибудь дать знать об этом.

Днем нас вызвал староста и спросил, кто мы такие и откуда, как сюда попали. Я сказала, что Маша это моя тётя, что мы из Москвы, были в отпуске и не успели уехать домой. За столом у старосты сидел мужчина 30-35 лет, одет был в нашу красноармейскую форму. Он нам сказал, что он попал в плен и когда он вместе со всеми ехал в товарном вагоне, совершил побег. Спросил, не знаем ли мы, где здесь партизаны. Я ответила, что мы идем домой, у меня там сын и что мы знать не знаем и не хотим знать ни о каких партизанах. Я обратила внимание, что у него подшивка подворотничка чистая (профессия и тут сказалась). На столе стояла кастрюля с картошкой, но он не дотронулся. Когда он вышел из-за стола, я заметила в кармане какой-то предмет, показалось, что это оружие.

Когда мы вернулись в дом, то я рассказала тёте Маше, что назвала её своей тётей, чтобы она подтвердила, если кто спросит.

Днём немцы ещё были в деревне. Мы с Женей решили уйти рано утром. Но ночью пришли полицаи и нас арестовали. У тёти Маши сделали обыск, но ничего не нашли. Мы боялись, что у Пети где-то спрятан пулемёт, как он сам нам говорил, но, к счастью, то ли плохо искали, то ли Петя присочинил, но всё кончилось для него благополучно. Когда нас уже рано утром вели по деревне, все нас очень жалели.

Нас везли лесом до какой-то деревни. На ночь поселили в дом, где обитали пожилые муж с женой. Немцы не разрешили нам с ними разговаривать. Нам не давали есть. Но хозяйка на кухне, как бы разговаривая с мужем, намекнула нам, что когда выйдешь по нужде, найдешь там гнёзда курей с яичками. Можно их брать и выпить сырыми. Так мы и сделали. Когда немец сторожил нас в сенях, мы успевали чуть-чуть подкрепиться.

А утром нас повезли дальше. Приехали в Сычёвку. Поместили в церковь. Там было много народу, мужчин и женщин. Все вместе сидели на каменном полу. На следующий день нас повели на допрос. Со мной расправлялись жестоко, а Женю не били, потому что она была в положении.

Там в церкви сидели и местные и военнопленные, по большей части переодетые в гражданское. Я особенно двоих запомнила. Был там один, он подрывал мосты, его пойма­ли. Он был из Москвы. Другой был объездчик, лесник, звали Гришей. Он очень помогал партизанам, его выдала Мария. Была одна евреечка. Потом её немцы расстреляли.

На четвёртый день к нам поступила, вернее, к нам втащили девушку. Она была в ужасном состоянии, немцы здорово над ней поработали, лица не видно было. Её звали Аней. Она мне позже сказала, что она из Москвы, Белова, жила на Домниковке у трёх вокзалов.

Нас ежедневно вызывали на допросы, спрашивали о партизанах. Мы каждый раз отвечали, что ничего не знаем, что мы шли домой в Москву.

Среди людей, что с нами сидели в церкви, были предатели. Была Мария, о которой я говорила, и из местных Анастасия. Анастасия сообщила о целой группе местных товари­щей, их было 10 человек.

Лесник Гриша, когда вернулся с последнего допроса, рассказал, что была очная ставка с Марией. А он до того с ней поделился, что помогал партизанам. Сказал, что его расстреляют. Эта участь постигла всех 11 патриотов.

Аню Белову тоже водили на допрос. У неё такая история. Её сбросили на парашюте в то место, где должен был располагаться партизанский отряд. Но, по-видимому, в связи с появлением немцев отряд изменил дислокацию. Ночью она спустилась в лес и по­том целый день в лесу искала отряд. В следующую ночь тоже пыталась найти лагерь. Вышла на опушку, увидела невдалеке деревню. Но пойти в неё она не решилась. Рядом был ручей, она захотела напиться и вышла из леса. У ручья она встретила паренька лет четырнадцати. Он позвал с собой, сказав, что у них нет немцев. В деревне он привел её в свой дом. Она безумно устала и попросилась поспать на печке. Заснула почти мгновенно, в чём была. Пришла мать парнишки, увидела Аню, побежала в соседнюю деревню и при­вела немцев. Сынишка об этом не знал. Это всё мне рассказала Аня.

Её очень сильно били. После допросов на ней живого места не было. Вечером она мне сказала, что ночью её поведут на расстрел. Всю ночь мы сидели в обнимку и плакали. А к утру её взяли. Потом, когда меня повели на допрос, я там увидела её вещи. Меня два раза вызывали, били очень...

Когда наша армия подходила к Сычёвке, нас перевели в Смоленск. Женю с нами не отправили. В Смоленске среди полицаев тоже были наши ребята. Они выводили пленных работать в поле и тем, кого знали, давали возможность убежать, направляя к партизанам.

Из Смоленска нас повезли в товарных вагонах дальше на запад. Среди нас было мно­го гражданских людей и раненых. На станциях во время остановок подпольщики нам под­брасывали листовки, что нас освободят. Но, как мы этого ни хотели, этого не случилось, судьба была жестокой.

ЧЕХИЯ

  Нас привезли в Чехословакию, в город Хомутов (тогда он, по-моему, назывался Комутау). Привели в какое-то помещение, где мы долго стояли голыми, пока «прожаривали», т.е. дезинфицировали нашу одежду. Медперсонал распределили между больницами.

Нас 7 человек женщин оставили в больнице в городе. Многих раздали хозяевам на поле­вые работы.

В больнице лежали немцы, нас распределили по отделениям. Меня определили в хи­рургическое отделение уборщицей. При больнице был барак, где находились на излече­нии русские, украинцы, поляки, чехи.

В наше отделение приводили на перевязку наших пленных с завода Маннесманн, это военный завод недалеко от больницы. Иногда приходившие с ними немецкие охранники были не слишком строгими, и мне удавалось поговорить с пленными. С ними всегда был наш переводчик, и он мне давал знать, когда можно пообщаться. Я часто в туалет прино­сила им еду, которая оставалась от немцев. Убирая со столиков на кухне, я находила кое-что и припрятывала до следующего прихода наших. Охранники об этом догадывались, но меня не выдавали.

На заводе пленных кормили плохо. Однажды я мыла полы в палате, и один немец мне сказал: «Матка, Сталин капут!». А я, не задумываясь, ответила: «Гитлер капут!». На другой день меня вызывают к старшей монашке. (Там в больнице сестрами работали не­мецкие монашки и женщины из Красного Креста.) Когда я зашла в комнату, там было много сестёр. Старшая монашка спросила меня: «Серафима, ты правда так ответила?» Я сказала, что да. Они что-то стали говорить между собой. Я уже немного научилась разу­меть по-немецки и поняла, что сказала старшая. «А что бы вы ответили, ведь она русская, вы их должны знать».

Переводчик мне сказал, что меня переводят в инфекционное отделение. Завтра ты пойдёшь к сестре Анне-Марии. Мы ночевали с девочками в русском бараке. Пришла сест­ра Анна-Мария и отвела в отделение дифтерита и скарлатины, там лежали дети и взрос­лые.

Первое время Анна-Мария относилась ко мне с недоверием, но потом ко мне при­выкла. Узнала, что у меня остался сын на родине в Москве, и очень жалела меня. Стала допускать к детям, и я по утрам их умывала и причесывала. Их было очень жалко, ведь дети ни в чём не виноваты. Анна-Мария удивлялась, как я хорошо их причёсывала. Она часто ходила в церковь при больнице. На это время палату она закрывала. В холле нахо­дился радиоприёмник. Однажды я потихоньку поймала русскую станцию. После этого я каждый вечер, когда монашка молилась, включала приёмник и узнавала положение на фронтах, как продвигается наша армия. Всё, что узнавала, передавала ребятам из лагеря и девочкам.

Я ещё обслуживала барак, там лежали тифозные. Это были русские, украинцы, очень тяжелые больные.

У нас была подпольная организация Н5. Была налажена связь с работавшими на Маннесманн. В бараке у одной нашей девушки был знакомый больной русский. Вскоре его арестовали. Он был в этой организации, но я его не видела.

Через некоторое время меня и Аню, мою новую знакомую, тоже арестовало гестапо. Накануне мне приснился сон, что мне девочки преподносят цветы. А утром мы пошли на общую кухню получать питание для больных. Стоим, ждём очереди и видим: идут 3 по­лицая. Опять в русский барак, подумали мы. Но они шли к нам и забрали меня и Аню, ко­торая работала в русском бараке. Я не знала, за что меня взяли, за организацию или за приёмник. Когда нас стали вызывать на допрос, то о радио ничего не спрашивали, а зада­ли вопрос о подпольной организации. Я, конечно, сказала, что ни о какой организации слыхом не слыхивала. Аню тоже спрашивали, и она так же отвечала.

Тот товарищ, которого забрали раньше, не выдержал пыток и стал всех выдавать. Но я, как говорила, с ним не встречалась, и он меня не знал. Когда меня привели, чтобы ему показать, он честно сказал, что меня никогда не видел. Аню же он признал и выдал. Меня еще выручила монашка Анна-Мария. Когда меня выпустили, она мне рассказала (она хо­рошо говорила по-чешски), что её спрашивали обо мне, и она дала мне очень хорошую характеристику.

А Аня, которая со мной сидела, так там и осталась, и что с ней стало - неизвестно. В камере нас было 8 человек. Мы с Аней, 2 украинки, 2 чешки, итальянка и француженка. И был такой случай. Меня и Аню послали на работу, там был ремонт, и мы носили в вёдрах песок, по два ведра. Нас там задержали, и мы не успели получить еду. Когда пришли к се­бе, то мне объяснили, что итальянка съела мой паёк. Сказали, что её нужно наказать. Я ответила, не трогайте её, она такая маленькая. Ей было лет 12-13. Она избила немца, когда он хотел её изнасиловать. Она поняла, что я её простила. После этого она всегда меня встречала и предлагала свой паёк. Я, конечно, не брата. Она, бывало, прижмётся ко мне, я же её обнимала, как своего ребёнка.

Накануне моего освобождения мне приснился сон. Будто вижу я чистое небо голубое, а по нему мчится белый конь. А на коне в белом одеянии сидит юноша с крыльями... Я проснулась и до утра не могла уснуть. А днём меня вызвали из камеры и отпустили из тюрьмы.

За мной приехала монашка Анна-Мария. Она очень хорошо меня приняла и на дру­гой день повела в церковь, вернее, в кирху. Я очень удивилась, что там молятся сидя с мо­литвенниками в руках. Я тоже села и молилась.

ОСВОБОЖДЕНИЕ

 Вскоре нас освободили, пришли наши войска. Это было уже в апреле 45-го. Нас зачислили в часть 4-го Украинского фронта, я опять попала в медсанбат. 7 мая мы с войска­ми вошли в Прагу. Я себя чувствовала угнетённо, всё-таки была в плену. Но командование к нам относилось хорошо. 9 мая был бал - День Победы! А 10 мая вновь пошли на прочёсывание в горы, там были власовцы и СС.

В начале июня меня и других товарищей, которые были в плену, вызвали в штаб ди­визии. Полковник нам сообщил, что мне очень жаль с вами расставаться, ваша помощь нам очень была нужна. Но пришёл приказ, всех вас нужно отправить на перепроверку. Нас, 15 мужчин и 4 женщин с провожатыми направили в Польшу в Освенцим. По прибытии в лагерь мы были поражены, что из плена немецкого мы снова попали в плен к своим, причем в этот самый страшный фашистский лагерь Освенцим.

Женщин поместили в бараке снаружи, а мужчин - за колючей проволокой. Я встре­тила девочек из Москвы, и они мне посоветовали попроситься в доярки. Там были коро­вы, которые паслись не далеко от бараков. Это было хозяйство части, которая нас прове­ряла. Я ходила с девушками на дойку коров.

Однажды, когда мы приносили молоко в офицерскую столовую, мне капитан по хо­зяйственной части сказал, что я должна перейти в столовую и обслуживать офицеров. Я стала там работать. Столовая была очень грязная. Старшина, который заведовал столовой, очень пил, и ему было не до чистоты. Вскоре мне поручили привести столовую в порядок.

Я пошла к майору и попросила, чтобы мне разрешили взять наших товарищей из-за колючей проволоки для помощи. Мне разрешили с проводником-солдатом взять 10 чело­век. Когда я пришла в лагерь и увидела, что наши ребята идут за питанием с ржавыми банками из-под консервов, я даже расплакалась. Они, конечно, с радостью согласились идти со мной, вырваться из-за колючей проволоки хоть ненадолго. Я им сказала, что нуж­но мыть полы.

Дело было накануне Троицы. Мы сходили в лесной массив, принесли молодые бе­рёзки, вымыли полы. Я сбегала в госпиталь, принесла простыни. Постирали, расстелили на столах. Берёзки расставили по углам, а на столах в стаканах появились цветы. Я попро­сила майора накормить моих помощников. Среди них было 5 офицеров, молодые ребята.

Они меня очень благодарили и просили, чтобы я вызывала их на волю. А я получила благодарность от командования за порядок в столовой.

В начале августа кончилась проверка. Два раза была очная ставка. Оказался один то­варищ из лагеря завода Маннесманн, который приходил на перевязку в больницу. Он ска­зал, что я помогала товарищам в неволе.

В итоге мне с новыми документами разрешили возвратиться в Москву. Но так было не со всеми. Некоторым было разрешено жить за 101-м километром, других же отослали в Сибирь. Эта участь ждала в основном офицеров.