Автор: Долинский Иосиф Львович
Великая Отечественная война – третья в моей жизни и главная, потому что она перевернула всю мою жизнь – и духовную, и физическую. В рядах войск я был 1,5 года до контузии. Потом госпиталя… Многие годы я был инвалидом войны. Когда мне стало лучше, я сам пришел и отказался от инвалидности и всего, что она давала. Ведь я мог работать, вполне прилично зарабатывать как профессор. Мне просто было неловко перед теми миллионами полных инвалидов. Я никогда об этом не пожалел.
В один из первых дней войны у нас в институте был митинг, на котором была объявлена запись в народное ополчение. Спустившись вниз после митинга, я зашел в партком и записался в народное ополчение. Секретарем парткома
был педагог по истории партии – Пудов. Записал меня и сказал с какой-то особой интонацией: «Вы, Иосиф Львович, записались первым…»
Помню хорошо, что придя домой, я об этом сказал Бете в присутствии тогда двенадцатилетнего Эрика. Она расплакалась. Я обнял ее, поцеловал и как-то хоть этим немного успокоил… Эрик же по-мужски молчал и удивленно смотрел на нас. Буквально через два-три дня мы, ополченцы, копали окопы под Москвой и подальше от нее… Вскоре Бета с Эриком были эвакуированы…
Через довольно большой промежуток времени моя семья оказалась далеко, под Уфой, в большом селе Караидель. Об этом я узнал не сразу... Мы могли переписываться, но так как наша дивизия продвигалась все дальше и дальше от
Москвы по направлению к Западному фронту, мои письма, как я узнал потом, попадали, но ко мне доходили редко…
Первым поразившим мое воображение явлением войны была ночь, когда мы шли к западу от Москвы, находясь все еще недалеко от нее… Где-то наверху под ночным, совсем темным, небом неслась эскадрилья фашистских бомбардировщиков прямо на Москву… Вдруг, именно вдруг, перед самой Москвой поднялась огромная стена, высоченная, грозная, сплошная, столь яркая, что даже нас, находившихся довольно далеко от нее, ослепляло… Это было прекрасно и страшно… Прекрасно – потому что в голове билась мысль: «Значит, Москва надежно вооружена и даст фашистам достойный отпор…» А страшно – потому что я впервые как бы физически ощутил, сколь долго и трудно придется нам разбивать эту беспощадную, никого не щадящую силу. Я имею в виду фашистов.
Когда мы шли и шли от Москвы к западу, роя по пути окопы, было так тяжко на душе, что описать невозможно. Институт, любимое дело, семья – все было где-то далеко позади. А что впереди, неизвестно.
Рядом были наши студенты, что особенно благотворно сказалось на нас, необученных, неумелых. Эти молодые люди, сильные, способные на подвиг, так хорошо нас понимали.
Ночь была темная… Наш веселый молодой строевой военный командир много шутил, обращаясь с нами весьма так мягко и благородно, что нам становилось тепло и не так одиноко. Как бы нам было без него!.. По дороге мы строили, по выражению веселого командира, «вигвамы», естественные палатки для себя, пока мы стояли на месте, и для будущих защитников Москвы… Трудно передать сменяющуюся череду переживаний, охвативших меня. Для меня это была большая трагедия, думаю и для многих других тоже. Самое страшное было то, что у меня заболели ноги. Движение к западу было для всех трагичным, ибо мы оказались не способны к встрече с врагом. И вместе с тем мы были уверены, что свою роль сыграем. И от этого движение наше к западу становилось не столь уж трудным. Для меня это движение, «эта шагистика» была трудна физически, тяжела, но была и хорошим военным уроком. Было и неприятное, например, вши, к чему мы, интеллигенты, были крайне чувствительны. Об этом нас почти в самом начале, когда мы рыли окопы под Москвой, предупреждал наш фельдшер Александр Карлович Крук (декан экономического факультета ВГИК), возглавивший санитарную команду нашей роты ополченцев. Он шутливо говорил нам: «Не смущайтесь, друзья, вскоре нападет на нас окопная вша, с которой бороться нелегко».
Опять о войне – о ней не хочется, но нужно писать, хотя писать трудно.
Меня совершенно неожиданно вызвал командир и сказал: «Решено вас отправить в Москву (это было уже между Вязьмой и Смоленском) за передвижкой, фильмами». Я сразу стал отказываться, ссылаясь на то, что мы уже
у фронта и мой отъезд в такой обстановке для меня не мыслим. Наш дорогой и веселый командир вместе с Круком, он был фельдшером и председателем комитета пропаганды и агитации и профессором Н.М. Иезуитовым, моим дорогим учителем, ставшим секретарем военкома, меня уговорили: «Это ведь для дивизии…» В конце концов меня повели к командиру нашей дивизии и мне вместе с Бафталовским (киномеханик института) пришлось отправиться
в Москву.
Помню, что на прощанье нас обнял Николай Михайлович Иезуитов, мой незабываемый, добрейший учитель. И мы с какой-то тоской и, скажу прямо, большим нежеланием отправились в путь…
Студентов уже не было в нашей роте. По специальному приказу их отправили обратно в институт. Мы с ними прощались с большой грустью – мы чувствовали, что осиротели…
Ростокинская дивизия. Воспоминания, письма, биографии / Сообщество родственников ополченцев 13-й Ростокинской дивизии народного ополчения г. Москвы : сост. Никулина Г. В., Пименова Л. ., Попов А. Г., Юшинский Ю. Т. Москва: б.и., 2019. С. 121-123