Стенограмма беседы с ком. взвода 1289-го полка 110-й дивизии народного ополчения 33-й армии Компанейцем В.Г.

Автор Компаниец Вавилий Георгиевич

Сектор истории Великой Отечественной войны Института Истории Академии Наук СССР

Стенограмма беседы с тов. КОМПАНЕЕЦ В.Г.

Беседу проводит научный сотрудник т. Грицевская Е.М.

Записывает т. Рослякова О.А.

Москва. Секретариат. 21 февраля 1947 г.

Командир взвода 1289-го полка, 110-й дивизии народного ополчения 33-й армии. В последнее время был командиром роты. Год рождения 1907. Украинец. Член партии с 1931 года. Образование: окончил Московский педагогический институт им. Ленина.

Награды: орден Красного Знамени, орден Отечественной войны I и II степени, орден Красной звезды и медали: «За обо­рону Москвы», «За победу над Германией», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина» и орден «Легиона заслуг сте­пени офицера армии США».
 

КОМПАНЕЕЦ Василий Георгиевич. С момента рождения жил в г. Днепропетровске до 1929 года. Отец был рабочий-стрелочник на станции Днепропетровск. В 1925 году окончил школу-семилетку. В школе вступил в комсомол в том же 1925 году. До этого был пионером, тогда мы назывались «юные спар­таковцы». С 1925 по 1927 год там же, в Днепропетровске, работал в котельном цеху паровозоремонтного завода нагревальщиком заклепок. Затем работал непродолжительное время молотобойцем, потом сварщиком. С 1927 по 1929 год работал слесарем в железнодорожном депо.

В 1929 году Днепропетровский окружком комсомола меня послал за счет первой комсомольской тысячи на учебу в педагогический вуз. Сдал экзамен в Московский индустриально-педагогический институт им. К. Либкнехта и был зачислен студентом литературного факультета. Но окончил я не институт К. Либкнехта, а институт [А.С.] Бубнова, теперь им. Ленина. Наше литературное отделение было переведено в этот институт. В 1932 году я институт окончил и культпромом ЦК партии был направлен на работу в издательство «Молодая гвардия» на должность редактора детской литературы младшего возраста. В 1932 году решением ЦК комсомола был назначен заместителем ответственного редактора молодежного журнала «Фабзавучник». И с тех пор так и остался на редакционной работе. Правда, были небольшие отступления, например, в 1935 году я заведовал районным отделом народного образования в Муравлянском районе Московской области, теперь, кажется, это Рязанская область. В 1937 году я был заместителем зав. отделом учащих­ся высшей и средней школы московского областного комитета комсомола. С 1937 года работаю ответственным редактором журнала детской художе­ственной самодеятельности ЦК комсомола «Затейник». До войны я его редак­тировал, во время войны он не выходил. В 1941 году он был прикрыт в связи с уходом редакции на фронт. После моего возвращения по демобилизации из Красной армии в 1946 году журнал начал выходить, и я опять редактирую этот журнал.

В армию ушел в 1941 году 6 июля вместе с работниками издательства «Дет­ская литература». Тогда журнал входил в состав этого издательства.

В 1941 году 21 июня я получил очередной отпуск, отпускные деньги, - это была суббота, - и выехал в Перловку на дачу в расчете на то, что в воскресенье пробуду с семьей, а в понедельник выеду в дом отдыха. Путевка была в кармане.

В воскресенье утром, занимаясь всякими хозяйственными делами, забрал сынишку, бидон под керосин и пошел купить керосина. Это было часов в один­надцать дня.

Стою в очереди. Вдруг по очереди пошел слух, (а в очереди за керосином стояло человек пятнадцать - двадцать), что объявлена война, причем одна женщина это говорила, и надо полагать, что боялась громко произносить, так как, видимо, она сама не была уверена в том, что говорит правду. Три-четыре женщины начали перешептываться: война, война, немцы воюют.

Я ничего не понимаю. Вдруг с криком подбегает к очереди еще одна женщина, плачет, говорит, что немцы пошли войной, сейчас выступал Молотов по радио. Еще один мужчина прибегает за своей женой: «Хватит тебе керосина, иди домой, я сейчас еду на завод».

Я забрал свой бидон и тоже пошел домой. С женой собрались и поехали в Москву.

Прихожу в свою партийную организацию. Немножко запоздал, коммунисты наши уже побывали и разошлись, но еще кое-кто остался. Узнал все, что к тому времени было известно, узнал о выступлении Молотова по радио. Нас, членов партии, проинформировали, что мы, де, не должны сейчас далеко никуда отлу­чаться, всяко может быть.

В понедельник я поехал опять в Москву, сдал свою путевку. Отпуска так и не бывало, и опять приступил к работе.

После выступления товарища Сталина по радио о народном ополчении мне партийная организация поручила по редакциям журналов провести запись в народное ополчение.

Мы в то время помещались не в основном здании издательства, а на Чертольском переулке (ул. Кропоткина). Там были журналы: «Затейник», «Мурзилка», «Знание - сила», «Дружные ребята» и другие журналы.

Я выполнил это поручение. Записались все мужчины без исключения, прав­да, мужчин не так много было. Но все дело в том, что из записавшихся ни один мужчина до того никогда не служил в армии, и я никогда не был в армии. До поступления в институт мой год еще не призывался, когда был студентом, я получал отсрочки, а когда кончил институт, мой год отпризывался, и меня не призвали. В таком положении примерно были все товарищи, которые записывались в ополчение.

Списки переданы были в партийную организацию, откуда они пошли в райком.

Пятого июля вечером в субботу мне было предложено объявить всем запи­савшимся в ополчение в воскресенье в четыре часа прибыть к зданию детского издательства в М. Черкасском переулке.

В воскресенье у здания «Молодая гвардия» мы все собрались. Это было [в] четыре часа утра. Очень хорошее было утро, солнечное, кое-кто пришел из провожающих членов семей ополченцев. Сотрудники издательства собрались почти все.

Короткий митинг, после которого мы, ополченцы двух издательств «Молодая гвардия» и издательства «Детская литература», выстроились, все как полагается. Одеты мы были разношерстно, потому что многие товарищи, когда шли в ополчение, еще не представляли себе, что это такое будет. Большинство было убеждено в том, что ополченцам будет поручена оборона Москвы и, собственно, не столько оборона, сколько наведение порядка и охраны Москвы. Многие пришли без головных уборов, кое-кто пришел в белых панамах. Как мы обычно ходили на работу, так мы и пришли и в этот день для того, чтобы вступить в это народное ополчение.

Когда мы выстроились и пошли, надо сказать, что вид у нас был очень ин­тересный, как у плохо организованных туристов. У одного за спиной была цветная наволочка вместо вещевого мешка, у другого авоська, у третьего два чемодана - кто как смог себе представить и, собственно, не столько, как себе мог представить сам ополченец, сколько представляла его семья. Жена решила дать ему два чемодана, и он брал с собою два чемодана, другая решила дать авоську, и вот он шел с авоськой и т.д.

Двинулись мы от издательства по улице Кирова к зданию райкома.

Надо сказать, что в это время по улице Кирова двигалось много таких же организованных групп в том же направлении. У здания райкома на Садовой в районе Красных Ворот народу было очень много.

Мне было поручено вести эту группу. В группе было человек до двадцати пяти - тридцати пяти.

В райкоме была какая-то специальная комиссия, которая должна была, оче­видно, определить, кому быть в ополчении, кому не быть.

Настроение было такое, что каждый из тех, кто пришел, и слышать не хотел, чтобы ему не быть в ополчении. Поэтому мы только узнали, куда идти дальше. Нас направили в Армянский переулок в школу.

Просидели мы в этой школе полдня, ничего точно не знали. Потом вдруг нам сказали: давайте, товарищи, распределяться по взводам. Начали сами рас­пределяться по взводам.

Начальников мы никаких не видали, мы все сами начальники. Здесь прежде всего выступил на первый план принцип товарищества и дружбы: вот это наш отдел, наша бухгалтерия, мы записываемся в один взвод. У нас так было: взвод бухгалтеров, взвод редакторов.

Пробыли здесь в Армянском несколько дней, точно не помню, до какого чис­ла. Дня через три-четыре к нам прибыли наши командиры взводов. Это были молодые лейтенанты в возрасте от 18-19 лет, может быть, немного старше, которые должны были еще учиться год, но их досрочно выпустили. Они приняли командование над нашими подразделениями. Тут же началась наспех боевая подготовка. Командование, очевидно, было, но мы никого не видели. Там где- то решаются вопросы, и до нас слухом доносятся какие-то директивы, мы все это делаем. Но я еще не видел ни одного командира, кроме тех лейтенантов, которые к нам пришли.

Когда началась учеба, тут же стали предъявлять требования чисто дисци­плинарного порядка, потому что до этого все решалось демократично: идти или не идти. Когда появились эти лейтенанты, уже стала подаваться команда «строиться», и мы выходим строиться. Выстроились, начинается учеба в движении.

Вообще зрелище было очень интересное. Возьмем нашу первую шеренгу - на мне была белая рубашка с вышитым отложным воротником, белые туфли, рядом со мной товарищ из Министерства внешней торговли, на нем была серая шляпа, костюм, рядом товарищ шел в косоворотке с крученым поясом. И такая пестрота в каждом ряду.

Когда мы ходили по Покровскому бульвару и маршировали - это была кар­тинка... Песни разучивали на ходу.

Затем вдруг ночью, сколько было времени не помню, уже кое-кто спал, команда: «Выходи строиться, забирай все свои вещи» и т.д. Сразу шум: как строиться, куда строиться!..

Мы к этому времени привыкли уже команду слушать. Быстренько все под­хватили. Если бы такая команда последовала в первые два дня, то большой суеты не было бы, потому что вещевые мешки, которые мы взяли, они были не так громоздки. Но после того как мы четыре денька пожили в этом Армянском переулке, семьи натащили ополченцам всяких вещей вплоть до перин, потому что спали на полу. Смотрит жена - на полу спит человек, перину приносит, подушку приносит. И когда проследовала команда: «Начинай строиться и забирай все», тут началась паника. Когда мы вытащили весь свой скарб на улицу - это было страшное зрелище.

Выстроили целую колонну. Тут были еще какие-то подразделения. Весь Ар­мянский переулок был забит людьми, нагруженными тюками, корзинами, че­моданами.

Вдруг команда: «Шагом марш!» Быстрым маршем пошли. Народ разный был. Со мною шел бухгалтер из Детгиза, это человек в возрасте пятидесяти пяти лет, такой грузный мужчина, одышка. У него подушка из вещевого мешка, чемодан, плащ и еще какой-то сверток. Попробуйте! Жалко его. А я уже был назначен командиром отделения, и он у меня был в отделении. Я не могу потерпеть, что­бы у меня в отделении кто-нибудь отстал. Мы отстали, потом побежали вперед бегом, потом остановились, потом опять бегом. До Лапковского переулка, там расстояние может быть 500 метров, двигались всю ночь, причем бежали, сади­лись, опять бежали, опять садились.

Важно то, что настроение у людей было самое ретивое. Когда нас держат день, мы говорим, почему мы сидим день, мы что-то должны делать, раз запи­сались, значит, какое-то дело должно быть!

На Лапковском в угловой школе пробыли два дня. Получили там лопатки. На другой день нам говорят, что нужно быть готовыми к выступлению. Куда? Да, говорят, здесь недалеко. Думаем, очевидно, маневры или какие-то тактические занятия.

-     А что с собою брать?

-     Ничего брать с собою, конечно, не надо.

Часов в пять дня подали машины. «По машинам садись». Нам сказали ничего не брать, мы так все и оставили, даже и пищу оставили. Как раз жена была, говорит:

-     Может быть, тебе взять батон?

-     Зачем же, говорят, что вечером вернемся. Сейчас покушаю, и хватит.

Сели в машины. Все улицы были запружены машинами. Сели и с песнями

поехали. Уже Москва начала погружаться в сумерки, когда выезжали из Москвы. Едем час. Остановились, машины проверили, поехали дальше. Начинается у лю­дей тревога, кто-то кушать захотел, кто-то очень настороженно смотрит, куда везут. Едем два часа. Это еще под Москвой. Едем шесть часов - это уже дальше за Москвой. Утром в Можайске днем покушали. Очень недолго постояли, там опять машины проверили и поехали дальше. На следующий день приехали в Вязьму.

Лето было очень жаркое, дороги были страшно размяты, на дорогах лежала, примерно на четверть пыль, как пудра. Машины, идущие впереди, поднимали страшную пыль, так что в последующих машинах весь народ буквально был залеплен пылью, тем не менее мы пели, и у нас на зубах скрипел песок и пыль.

В Вязьме остановились ночевать. Помылись там немного и, собственно, в Вязьме мы и приобщились к войне.

Если 12 июля выехали из Москвы, то числа 14-го были в Вязьме. На Вязьму в этот день был налет. Бомбы упали на окраину Вязьмы, не помню, какая это окраина: северная, южная. По кустам, посадочкам, канавкам, бугоркам. Машины наши замаскировали, а мы - кто где. И надо было немцам налететь в этот момент на Вязьму, причем бомбили не нас, а бомбили город. Естественно, народ еще не обучен ничему, опять поднялась неразбериха.

После того как немец отбомбил и разбросал листовки, мы быстро всех собрали, сели на машины и поехали дальше.

От Вязьмы наш путь был на Сычевку, на Ржев. Из Ржева поехали на Селижарово - Осташково. Проехали Черный Дор, станцию, и в районе Черного Дора свернули на запад. От Черного Дора въехали в разветвленную сеть озер.

Здесь мы занимались боевой подготовкой, а главным образом нас использовали на строительстве оборонительных рубежей. Мы рыли противотанковые рвы. Помимо этого, во время движения на работу занимались боевой подготовкой. Специальных часов на боевую подготовку у нас в это время не было, потому что срочно надо было готовить эти рубежи, и дано указание на боевую подготовку тратить время во время передвижения от места расположения до места работ - два-три километра. На этом расстоянии во время движения занимаемся построениями, перебежками, переползанием, иначе времени на это не хватало.

К этому же времени получили и оружие. Системы этих винтовок я до сих пор не знаю. Это были какие-то французские ружья, некоторые из них были трехзарядные. Длина этого ружья четверти на полторы длиннее нашей винтовки, а штык аршин длиной, круглый. Патронов к этим винтовкам не было. Нам сказали, что это для того, чтобы мы втягивались, чтобы мы привыкали.

Сейчас смешно, в то время мы относились к этому делу совершенно серьезно и ни у кого не было никакого скепсиса. Нам дали винтовку, значит, винтовка, я к ней и отношусь как к винтовке; дали штык - значит, это штык, причем этот штык надо было носить в чехле на поясе, но так как он, подлый, очень длинный, он отклоняется, как треножка, вперед, и на него натыкаешься.

Немец нас гонял во время работы по этим рвам. Он в это время очень нагло себя вел. Нашей авиации мы тогда почти не видели. Время от времени У-2 про­летали над нами - наши связные. Немец просто безобразничал, снижался до телеграфных столбов и рассматривал, что мы делаем, причем обстрела, напри­мер, нашего подразделения, никогда не было. Мы даже привыкли, работаем, он нас не трогает, а нам его нечем тронуть.

К этому времени одно из наших подразделений нашего полка, кажется 1-й батальон, был выдвинут в непосредственное соприкосновение с противником. Когда мы об этом услышали, страшно завидовали этому батальону. Так как на­род был немолодой и было довольно много культурных товарищей, поэтому разговоры вели очень откровенные друг с другом. Все завидовали этому ба­тальону, тем не менее, когда так соберемся, каждый не стесняясь сознавался, что у него щемит душу и сердце: вот война пришла, мы еще войны не видели. Война - как-то в сознании не укладывается. Война, а мы здесь с лопатами в поле, это еще не война. Вот, говорят, 1-й батальон пошел воевать, что это за война, которая и нам предстоит.

Через некоторое время и до нас очередь дошла. В районе д. Загозье мы вы­нуждены были войти в соприкосновение с противником. Батальон наш разме­щался у д. Лучки. В направлении противника лежала д. Загозье, которая никем не занималась, а за д. Загозье была деревня Боровское, там были немцы.

Нас вывели в район д. Лучки и поставили перед нами задачу обязательно поймать пленного. Разведчики мы все плохие, стрелять мы еще не стреляли.

К этому времени мы получили пулеметы, винтовки, но мы еще не стреляли. Обмундирование получили за неделю раньше.

Все мы жители города, и каждого человека, приезжавшего из города в лес, достаточно три раза перекрутить, и он уже не знает, куда ему идти. Так и с нами было. В Москве мы пользовались светофорами, теперь нам надо было в лесу ориентироваться. Я очень долгое время не мог привыкнуть ориентироваться. Если выйду на бугор и вижу деревню, так я на нее и пойду, если не дай бог спу­щусь в какую-нибудь рощу или ложбину, я уже растерялся, вправо или влево обязательно отклонюсь. И вдруг этому человеку нужно идти в разведку. И первое время мы много товарищей теряли в разведке. В разведку все охотно идут, не было случая, чтобы кто-нибудь отказывался, поэтому командованию приходилось просто назначать. Назначает командир не потому, что никто не хочет идти, а потому что командир знает, кто больше способен на такое дело. Если я спрошу, кто хочет, - все хотят, а в разведку нужно выбрать такого, который бы не пропал зазря, и тем не менее многие товарищи пропадали.

Здесь мы начали стрелять не в порядке учебном, а в порядке боевом по ж­ивой цели. Живая цель от нас была очень далеко. Несмотря на то что немцы очень нагло себя вели, но показывались они на довольно почтительном расстоянии.

Несмотря на мелкие стычки с врагом, мы это еще не называли войной. Мы были все уверены, что война - это не то, что-то должно быть сложное, страшное, тяжелое.

Через некоторое время нас перебросили в том же районе в другое место. Сейчас не помню название этого населенного пункта. Мы там заняли оборону.

Несмотря на то что мы долго, очень долго и много занимались земляными работами, тем не менее наш народ не обучился вырыть себе, предположим, ячейку. Мы в основном рыли противотанковые рвы. Это большая тру­доемкая земляная работа, а здесь нужно вырыть себе ячейку, чего он еще не умеет. По существу, наши ополченцы рыли себе не огневую ячейку, а приходили и копали себе яму. Влезет в эту яму, но из этой ямы не вылезти, не проползти.

К этому времени в расположение нашего батальона приехали оренбургские казаки, целый полк. Они, очевидно, приехали к нам для совместных действий или для того, чтобы принять от нас участок обороны. Задачи их я не помню и не знаю. Знаю только следующую вещь, что они должны были познакомиться с расположением противника.

К этому времени я уже командовал взводом. Так как мы стояли дней десять, я очень часто ходил в разведку и неплохо знал местность.

В тот же день, когда к нам прибыли казаки, меня вызывает командир бата­льона и говорит:

-     Вот что, тов. Компанеец, иди с этими товарищами.

Я вижу, что у него какие-то новые товарищи, казаки.

-     Пойдешь с ними в разведку. Они тебе дадут коня, и ты будешь с ними.

Кавалерист из меня плохой. Я до этого времени до лошади в жизни не до­трагивался. Привели меня в расположение этого казачьего полка. Подводят ко мне здоровеннейшего конягу. С трудом меня туда посадили. Я им говорю:

-     Может быть, пешком, пешком лучше, не так заметно, легче проскочить.

Для них это оскорбительно: казаки - пешком! «Поехали на верхах!» Ну, по­ехали «на верхах!», а немец от нас был километрах в двух, разделял нас лес.

Мы на окраине одного населенного пункта по лощинке заняли оборону, а не­мец занимал деревню.

Нас поехало одиннадцать человек верхами.

Тут надо вам рассказать одну важную деталь, которая характеризовала со­стояние нашей бдительности.

Еще в то время, когда мы рыли окопы.

Было хорошее утро, и со стороны немцев к нам из лесу вышел человек в ма­скировочном халате.

Я откровенно вам скажу, до этого я маскировочных халатов не видел, я слы­хал, что есть маскировочные халаты, но что это за халаты, я не знал.

Мы занимались как раз подготовкой своего оборонительного рубежа. Вы­шел человек и идет. Я послал одного из товарищей:

-     Поди его, задержи, узнай, что за человек.

Привели его ко мне. Русский. Судя по короткому разговору, который я с ним имел, культурный человек, причем ведет себя очень нагло. Мы с ним поговори­ли, и я говорю другому товарищу: отведи его к командиру батальона. Этот че­ловек говорит, что выходит из окружения. В то время шло очень много народа из окружения. Кончив с ним разговор, я ему говорю, что никуда не пойдете, мы вас отведем к начальнику, там поговорите.

Командир роты, увидев, что кого-то конвоируют, подозвал его к себе. Так как командир роты ходил и осматривал рубежи, он идет по рубежу и ведет за собою этого гражданина. По всей вероятности, это был прохвост. Он с ним про­шел по всему нашему краю обороны. Но мне ни к чему, и командиру роты ни к чему, и никому ни к чему. Там они встретили где-то командира батальона, гуляющего по нашей обороне, еще с командиром батальона походил этот гражданин. Конечно, рассказывал всякие небылицы, как трудно воевать. В общем, его отпустили. Смотрим, минут через тридцать он идет обратно по этому же пути.

-     Что вы хотите?

-     Да вот, - говорит, - выхожу на дорогу к себе.

И опять ни к чему. Вышел на дорогу, и не знаю, куда он делся.

Итак, я попал к этим казакам, сели на коней и поехали. Надо полагать, что немец был буквально рядышком на опушке леса, ожидал только команды для наступления на нас. Когда мы были в лесу, мы даже речь немецкую слышали. Мы остановили коней, повернули стороной, так близко от нас были немцы. Все затихло. Проехали с километр. Немец нас обстрелял. Мы шарахнулись в сторону. И в это время мы услыхали страшный шум сзади нас. Немец перешел в наступление. Немец не хотел с нами связываться, не хотел поднимать шума, и поэтому, когда мы ехали, он раздвинулся и нас пропустил спокойно, потому что, если бы мы на него натолкнулись, поднялась бы стрельба, паника, и наши части насторожились бы. Это был самый страшный бой для нашего батальона, бой был очень длительный. Обратно к себе мы пробивались в течение целого дня и не смогли пробраться, потому что как только подходим к линии фронта, попадаем под обстрел наших товарищей. Долго искали выхода, покамест вы­скочили из этой петли. Через два дня мы вышли.

Когда вышли к своему взводу, я узнал страшно трагическую вещь: больше половины не только моего взвода, а больше половины батальона погибло.

Это был первый и последний бой с такими большими потерями. Погибло процентов семьдесят из тех товарищей, с которыми я пришел в ополчение.

Причиной этому являются такие факторы: умение в то время немца, поль­зуясь нашей нерасторопностью, неожиданно набрасываться. Это один фактов, который играл решающую роль.

Второй фактор - неумение правильно выставить позиции и вести оборони­тельный бой наших ополченцев.

И третий фактор - несмотря на неумение воевать, нежелание уходить с по­зиций наших ополченцев. Каждый из нас знал, что мы ни на шаг не отойдем, тем более что в абсолютном большинстве члены партии, а беспартийные, кото­рые с нами были, - это были изумительные патриоты. Трудно было предполо­жить, что в этом человеке может быть столько самоотверженности. Он вырыл себе яму - окоп так называемый - и сидит. Ему кричишь:

- Выходи, хватит!

Не выходит. Некоторых буквально приходилось за воротник вытаскивать, потому что у него голова не работает в том направлении, чтобы уйти.

Эти три фактора очень тяжело сказались на наших ополченских делах.

Это был сентябрь месяц. С боями отошли очень немного, километров шесть, и нас вывели. Не знаю, кто занял наш рубеж. После этого вскоре мы получили команду двигаться в направлении на Селижарово. По пути узнали, что мы идем на Ржев, что немцы прорвались южнее нас и очень далеко прошли на восток и что всей нашей дивизии приказано быстро перебрасываться.

Мы не дошли до Ржева, наверное, километров сорок, нас вернули обратно в Селижарово, потому что оказалось, что через Ржев пройти нельзя.

Это было уже новое пополнение. Мы получили большую группу рабочих с Коломенского завода, но в основном все-таки мы считались ополченцами, потому что и рабочие с этого завода в доброй половине были тоже ополченцы.

Вернувшись от Ржева в Селижарово, нас погрузили на машины и перебросили в район Наро-Фоминска. 18 октября мы выгрузились в Наро-Фоминске и 18 же октября уже один взвод нашего батальона был брошен против какой-то группы немцев. Мы уже знали, что немец находится непосредственно под На­ро-Фоминском.

Тут начинается для нашего подразделения новый этап. Здесь уже больше стройности, больше организованности, но еще достаточно много нестройности и неорганизованности, и очень часто наши подразделения действовали не­согласованно.

Наш батальон действовал в районе Башкино - Башкардово, был совершенно дезорганизован. Батальоном командовал НЕУМЕЦКИЙ (правильно – Наумецкий).

Какую мы занимали оборону, я не могу сказать, просто помню по названию населенные пункты: Парядино - Башкино - Башкардово. В районе Порядино - Башкардово наш батальон попал под большой натиск немцев. Здесь, по существу, весь наш полк был очень крепко потрепан, и мы начали отходить к Наро-Фоминску после очень упорных и тяжелых боев, причем отходили на железную дорогу, станция Коряково. Сюда в это Коряково отошел весь полк во главе с командиром полка ГАЛАГАН. Здесь же был комиссар полка, фамилии не помню, товарищ очень хороший. Когда возле этой деревни появились немецкие танки, мы отсюда начали отходить. Командир полка приказал выходить из деревни небольшими группами.

Я повел группу человек в сто, вслед за мною повел группу комиссар полка. По дороге нас немцы обстреляли. Получили сведения, что комиссар полка по­гиб, о командире полка ровным счетом никто ничего не знал. Впоследствии оказалось, что он был в этом районе, попал в плен, из немецкого лагеря удрал, долго партизанил и в 1944 году опять вошел в состав 33-й армии и был опять в чине подполковника.

Из Корякова пошли на Башкино, из Башкина пошли на Наро-Фоминск. В Наро-Фоминске мы узнали, что наш полк и всю нашу дивизию, как тогда говорили, «немец разбил» и что сейчас от штаба дивизии и от штаба армии выехали в Наро-Фоминск люди для того, чтобы собирать блуждающие отряды.

Я со своей группой пошел в Наро-Фоминск, где встретил [генерал-полковника Л.З.] Мехлиса. В это время Мехлис был послан в Наро-Фоминск для того, чтобы здесь организовать оборону. Мне привелось встретиться с Мехлисом как раз на шоссе. Я шел со своим взводом, примерно человек 30 было у меня - и мои солдаты, и не мои, которые ко мне присоединились во время пути. Меня окликнул один майор. Я ему рассказал, кто я и что я и что это за народ. Он меня повел к Мехлису. Мехлис приказал мне занять оборону. Я говорю:

-   Товарищ Мехлис, у меня нет ни патронов, ни еды, есть только винтовки у солдат.

-  Мы вам все это пришлем. Вы видите, положение какое! Мы вас даже без патронов вынуждены здесь оставить. Посидите, подержите немного, пришлем вам солдат. Мы так посидели дня три, потом нас перебросили на другой участок.

Противник подошел к Кузьменкам, занял лес и оборону Кузьменок и дальше не двинулся. Он, очевидно, выглянул из леса, видит, что тут кто-то есть, решил подтягивать свои тылы. За это время наши успели подбросить войска и заняли крепкую оборону.

Отсюда наш батальон был переброшен в район Каменского.

Здесь знаменитая деревушка Слизнево. Эту деревушку Слизнево атаковали по пять, по шесть раз в день, и все безуспешно, никак ничего не могли сделать.

У нас уже были артиллерия и минометы. Короче говоря, мы уже приобрели вид военной организации, даже забыли о том, что мы ополченцы, перестали вспоминать о том, что мы ополченцы. Даже самые неприспособленные к такой походной жизни уже не жаловались буквально ни на что. Это была настоящая организованная воинская часть. Мне трудно судить о всей дивизии, а по своему батальону и по своему полку должен сказать следующую вещь.

Полк наш формировался как воинская единица в боях с июля по октябрь 1941 года. Завершено это формирование было в районе Наро-Фоминска, когда заняли твердую оборону, когда мы стали настоящей воинской частью, в которой в достаточной степени крепко жили и воинская дисциплина, и воинский долг. Все это, объединившись, создавало прочную часть. В то время мы вошли в состав 33-й армии. До этого мы были, по-моему, в 43-й армии.

На этом заканчивается мое участие в составе 110-й дивизии.

Я из-под Каменского поехал на курсы, а через четыре месяца немец пере­шел в наступление. Курсы наши воевали все время в составе 33-й армии и на том же самом участке, помогали 222-й дивизии. (Беседа не закончена.)

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Раздел I. Оп. 27. Д. 60.