Бой в дер. Обухово
11-е октября 1941 года. В движении. Незаметно прошла ночь. Светало, когда мы, движимые потоком, направились почему-то в деревню Обухово, некоторые избы которой, сараи и скотные дворы либо ещё горели, либо дымились. Положение было безысходное. Нам предстояло переправиться через широкую, один-полтора метра глубиной речушку. Приняли такое решение: разогнать из последних сил лошадок и с налета попытаться оказаться на том берегу. Так и сделали. Результат получился положительный. Переправа прошла благополучно. Мокрые, но мы всё же были на том берегу. Мы радовались удачной переправе, как будто впереди нас ждало избавленье от всех бед…
Попоили коней. Это придало им новые силы. Они мерно шагали по ровной дороге в Обухово. Деревня расположена на горке. Длинной вереницей, как бы взбираясь в горку, располагались по склону избы и разные надворные хозяйственные постройки. А перед деревней на нашем пути образовалось болотце. К деревне через трясину вела дорога. Которая казалась сравнительно надёжной.
Эта заболоченная долина потрясла нас своим видом. Здесь, незадолго перед нашим приходом, разыгралась большая трагедия. Едва ли она произошла в результате боя. Больше похоже на то, что глубокой ночью, в темноте и большой спешке наши части, не умещаясь на узком полотне дороги через долину, пытались проскочить трясину. Поэтому, видимо, и направо от дороги и налево, пока различает глаз предметы, в трясине завязли: всяческая техника, машины, орудия. Повозки, кони, цистерны с горючим, трупы убитых.
Одни машины торчат кузовом вверх, зарывшись в трясину передними колесами, другие лежат на боку. Одни держали курс на деревню. Другие искали выхода где-то влево, куда они и были обращены. Были и такие. Которые пытались вернуться назад, но в безуспешной борьбе с трясиной они колесами все больше засасывались болотом.
Земля в деревне оказалась накаленной. Жгла через подошву ноги. Население попряталось в вырытых в обрыве убежищах-пещерах и выглядывало на нас из своих укрытий. По селу с рёвом и блеяньем носилась скотина, иногда опалённая, порой раненая. Много скотины было побито. У некоторых животных видны ещё признаки жизни. Трудно дышать от дыма пожарища, от смрада горелых трупов животных.
Когда поднялись на горку, стало ясно, что здесь разгорелся бой и ещё продолжается. Но какой-то странный бой. Летают и визжат пулеметные пули. Валяются трупы лошадей. Лежат на земле раненые. Некоторые уже спят вечным сном. В ложбинках попрятались оставшиеся в живых. Пули заставляют людей перемещаться с места на место, рыть окопчики, укрываться в лесочке. И среди сумятицы, царившей на вершине горки, я оказался свидетелем истинно героического поступка, виновник которого должен был бы быть прославленным в потомстве.
На одном гребне холма, примерно в двух километрах от нас на юго-запад, появились и заняли боевое положение 13 вражеских средних танков. Но не успели они как следует изготовиться, как с нашей стороны грянул орудийный выстрел и один из вражеских танков задымился, а другие стали засыпать нас снарядами. Когда прозвучал наш первый выстрел, только тогда я заметил у опушки небольшого лесочка трехдюймовку, у которой стоял с страстно возбужденным лицом командир. Первая удача вдохновила его. Глаза его горели и он то и дело подавал команду:
– Братцы, снарядов! Тащите снаряды!... Я их окаянных!...
Мы с повозкой, не имея перевязочного материала, кочевали по поляне из угла в угол, в поисках укрытия. А обстрел площадки всё усиливался, становился сосредоточеннее. Летели снаряды, и пули вырывали у нас жертву за жертвой.
Вскоре командир у трехдюймовки был убит прямым попаданием вражеского снаряда. Несмотря на мое самое горячее желание установить личность героя, я мог вернуться только через дня три, когда местное население в поисках трофеев, успело захватить что можно из материальных ценностей, а документы обычно уничтожались.
В смертельную атаку
Все усиливавшийся обстрел нашей площадки, три бессонные ночи, голод, мучительная жажда, сознание обреченности, тяжелые мысли о судьбах Родины, воображение, вдруг воскресившее образы дорогих любимых людей, предельная физическая усталость, — всё это будило мысли невероятно тяжелые, а созерцание окружающего было настолько тягостным, что смерть казалась желанной.
Я расположил было санитарную повозку в лощинке, но враг скоро перенес огонь сюда. Перебрались в другую, но и эта скоро оказалась под обстрелом. Перебросил санитаров на опушку лесочка, но и здесь не было спасения от огня фашистов. Деревня почти вся уже была в пламени. Положение наше с каждой минутой становилось всё труднее. Прорыв нам явно не удался.
Невдалеке от нас, в лесочке, собралось человек сорок солдат. Не знаю, какой части. Во главе со старшим лейтенантом. Он решил со своим небольшим отрядом предпринять через лесок атаку противника, где-то недалеко ведшего огонь по нашему расположению. Я пошел с этим отрядом, оставив на месте санитаров и школьную санитарную сумку. До отказу набил свои карманы индивидуальными перевязочными пакетами, подобрал по дороге винтовку, головной шлем и включился в ряды отряда, совершенно ясно давая себе отчет в том, что это, в сущности, смертельная атака. Но другого выхода я для себя не видел. Скорее бы потухло сознание.
Мысленно простившись с родными, я надел на пилотку стальной шлем и вместе с отрядом пошел в смертельную атаку.
Едва ли только высокое чувство патриотизма или героизма говорило в нас и побудило образовать отряд. Мы не знали численности противника, не знали, где он находится, как укреплен, чем вооружен, какими огневыми средствами располагает. Да нас, в частности меня, не это занимало. На победу по-моему у нас не было абсолютно шансов. Мы были в огне. Организованного сопротивления с нашей стороны уже не было и, конечно, не нашему малочисленному отряду изрядно измученных людей можно было рассчитывать на то, что удастся опрокинуть врага.
Лично у меня было самое сильное желание с честью умереть, умереть в бою, пусть неравном, даже бесперспективном, мучительные моральные переживания казались сильнее смерти. Правда, в результате всего пережитого за последние трое суток, мысль была скорее туманной. Даже окружающее воспринималось не отчетливо, а как будто в густом тумане, но и этот туман вдруг прорезывал как бы огненными молниями сознание обреченности. Итак, я искал почетной смерти. И если всё же надел на голову стальной шлем, чтобы предохранить голову, то это подсказывалось внутренним инстинктом самосохранения от возможного мучительного ранения в голову.
Мы построились. Восемь рядов по шести человек в ряду. Раздалась команда:
– Вперёд, за Родину, за Сталина! Ура!
– Ура!
Наши голоса, ослабленные, глухие, нерешительные пугали нас самих. Не слышно было победных ноток. Не было мощи в нашем кличе.
– Ура!
Мы пробежали несколько шагов. Новая команда:
– Ложись! По поганым фашистам пли!
Мы открыли огонь из винтовок без прицела, по невидимому врагу, который тут же ответил нам пулеметной очередью. Застрекотали листья на деревьях и кустарниках, завизжали пули. Застонали от боли первые раненые в нашем отряде.
– Прекратить огонь!
Мы замолчали. Замолчал наш невидимый противник. На минуту воцарилось затишье. Но вот после короткой передышки раздается снова команда:
– Встать! Вперёд! За Родину! За Сталина! Ура!...
– Ура!
Мы побежали вперед, оставляя позади себя раненых и убитых.
– Ложись! Огонь!
Ещё более ожесточенно ответил противник на наш огонь.
Было очень жуткое и напряженное состояние. Через мою голову справа и слева летели пули пулеметной очереди противника. Они сеяли ранения и смерть. Рядом со мной лежал и отстреливался молодой боец. Но вдруг он вздрогнул, выпустил винтовку и схватился за раненую ногу, зажимая уже смоченную кровью штанину. Ранен товарищ справа, впереди. Я кричу задним товарищам:
– Берите прицел выше — своих перебьете.
А сам затих. Стрелять перестал, видя бесполезность этого. Достал пакет и стал перевязывать рану товарища. В то же время со страшным напряжением жду: вот-вот и меня ужалит пуля…
Странное было чувство. Всё тело, каждый его участок жил и трепетал в ожидании укуса пули, а внутри где-то, не в сознании, нет, а в организме жила, вернее теплилась какая-то согревающая стынущее сердце радость, что пока ты цел.
Между тем противник ввел в действие минометы. Поблизости от нас рвались мины. Они еще не ранили нас, но оглушали, контузили.
Еще раз мы поднялись и сделали еще одну перебежку. И еще раз залегали и стреляли, а когда поднялись и посчитали свои ряды, то оказалось, что нас осталось на ногах всего восемь человек. Я получил контузию правого уха. В голове шумело.
Расползались по кустикам раненые. И глядя на них нам стало понятно, что наше желание умереть, умереть, конечно. мгновенно, мгновенно потушить мысль, сознание, — нелепо, что мы лишь калечимся и положение становится еще более ужасным.
Наш командир опустил руки:
– Товарищи, прекратим нашу атаку. Расходитесь, кто куда. Простимся…
Опустив глаза, пожали руки друг другу, обнялись, распрощались и разошлись…
Одиночество
Смертельная атака обессилила. Снова надо было решать, что предпринять дальше. Во время атаки я потерял ориентировку и побрел наугад к опушке леса. Однако оттуда я не увидел Обухово, не увидел и площадки, на которой оставил санитаров.
Скоро во мне родилась здоровая мысль. Она влила в организм новые силы. Пробудила желание жить, и жить, во что бы то ни стало. Надо оказать помощь только что раненым, сделать им перевязку, облегчить по возможности страдания. Это мой долг.
У меня не осталось перевязки. Кроме одного единственного индивидуального пакета. Да и не справиться мне одному с десятками раненых. Следовательно, надо подобрать в помощь себе несколько человек, а лучше всего найти санитарную часть. Но где её искать? Я не знал. Но одна мысль об оказании помощи раненым вернула меня к жизни, заставила приступить к исполнению своего воинского долга, присяги.
Блуждая по лесочку, я встретил одного военного товарища, который шёл пошатываясь.
– Что с Вами, товарищ? — обратился я к нему.
– Сквозное пулевое ранение правого легкого.
– Кто Вы? Где ранены?
– Я старший политрук. Невдалеке отсюда сейчас был бой.
– Товарищ старший политрук, разрешите я перевяжу Вас. У меня есть один индивидуальный перевязочный пакет.
– Не надо… Я вот сяду тут под сосенку и умру спокойно… Оставь меня одного, дай сосредоточиться.
В это время я увидел в стороне, на опушке, грузовую машину и около нее несколько человек. Они что-то грузили на машину.
– Ждите здесь, товарищ старший политрук. Я добегу до машины и попрошу взять Вас с собой.
– Думай лучше о себе, а мне ничего не надо.
Тем не менее, я быстро побежал к машине. Сказал, что со мной старший политрук, что я его сейчас приведу, пусть подождут. На мои слова никто не обратил внимания. А я побежал к раненому. Он сидел на земле. Поднял его и под руку повел к машине. Когда мы подходили уже к машине, я услышал звуки заводимого мотора. Крикнул:
– Подождите, товарищи! Возьмите раненого политрука.
А машина развернулась и ушла. Кто-то со смехом, что-то нахальное крикнул мне. Это были мародёры.
– Вот видишь? — сказал мне политрук. Однако я не успокаивался.
– Товарищ старший политрук, не знаете ли, где тут есть какая-либо санитарная часть? Я пойду туда. Позову на помощь. Придём и окажем помощь вам и другим товарищам.
– Вон там, указал раненый, через полянку, в лесочке я где-то видел флажок с Красным крестом. Но полянка минирована. Идти через нее опасно.
Грозившая опасность не остановила меня. Я должен выполнить свой воинский долг. И я пошел по поляне, признаюсь, с очень тревожным чувством. Велика была опасность напороться на мину.
Но кроме этого, фашисты вели не прекращающийся пулеметный обстрел местности, и я каждую минуту ждал для себя роковой развязки. Либо мина. Либо пуля.
Но пули летели мимо, а мины не взрывались. Благополучно перешел невредимым через поляну и подошел к лесочку. И тут на окраине увидел большую воронку, образованную взрывом, в которой лежали вперемежку живые, раненые, убитые…
Лег и я, чтобы одуматься, передохнуть и собраться с силами. Я ведь не знал, что еще ждет меня впереди.
Вскоре я обратился к живым:
– Товарищи, не видели ли вы где тут санитарная часть?
– Вон в том лесочке я видел Красный крест, — сказал один из раненых.
Я покинул воронку и направился по тропинке в указанном направлении. Всюду следы недавно стоявшей здесь воинской части. На земле видны отпечатки конских подков. Валяются брошенные разбитые ящики, бумага, сломанная телега.
Продвигаясь дальше по тропинке, я увидел в стороне трех мужчин в шинелях, что-то грузивших на подводу. Физиономии этих людей были так выразительны, что я поторопился побыстрее пройти мимо, подальше, опасаясь выстрела в спину. Сейчас здесь никто и ни за что не отвечает.
Прошел я 200-300 шагов, и в мелком осинничке увидел машину «эмку», где рядом с шофёром сидел генерал. Я узнал его по красному околышку.
Машина стояла неподвижно. Эта случайная встреча оказалась для меня счастливой и надолго определила мою дальнейшую судьбу.
Я решительно направился к машине. Генерал не выражал ни малейшего интереса к моей особе. Я подошел.
– Товарищ генерал, разрешите обратиться?
– В чём дело?
– Не видели ли Вы, где здесь санитарная часть?
– Зачем тебе?
– У нас был бой. Человек сорок раненых. Им надо оказать помощь.
– Да ты нормальный? — в упор, глядя на меня, спросил генерал.
– Так точно, товарищ генерал, нормальный. Пока я хожу — мой красноармейский долг заботиться о раненых.
Мой ответ произвел хорошее впечатление на генерала и он, высунувшись из кабины, показал мне:
– Вон, видишь, догорает деревня Обухово. Остался там один домик. Рядом с которым стоял наш штаб. Я видел, что в избе много раненых. Должно быть, это и есть санитарная часть.
– А какова обстановка, товарищ генерал?
– Ничего, друг, не знаю, связи нет…
– Благодарю Вас, товарищ генерал, разрешите идти?
– Иди! Дай Бог тебе за твою душу… — и генерал махнул рукой.
Вглядываясь в деревеньку, на которую мне показал генерал, я определил, что это и есть деревня Обухово. Она от меня находилась примерно в полутора километрах. Направился туда. Идти надо было кружным путем, так как вперёд себя я увидел большое количество техники, машин, подвод, перегородивших дорогу. Одни сгорели, другие горели. Третьи загорались от перекидного огня. Рвались снаряды, баки с горючим. Поднимался огненный столб с чёрным густым дымом и заволакивал окрестность.
И тут произошла у меня новая, очень интересная для меня встреча.
Неожиданная встреча
На дорогу, пересекая мою тропку, выехала подвода с солдатами, судя по обмундированию — народными ополченцами. Подвода остановилась. Взоры всех сидевших в подводе почему-то были обращены в мою сторону. Скоро я услышал, как кто-то звонко назвал мою фамилию:
– Лебедев, ты?!
Чувство радости захлестнуло меня. Я быстро подбежал к телеге, и мы радостно жали друг другу руки. Оказалось, что эта горсточка людей была тем, что осталось от минометной роты, которой командовал товарищ Клейман. Здесь были и работники с выставки (ВСХВ – В.Л.).
– Идём с нами, — предложили мне товарищи. — У нас, кстати, нет никакой санитарной единицы.
– А как Клейман? Где он? Что с ним?
– Убит… При переправе через мост.
Убит Клейман! Убит чудесный мой товарищ, патриот-партиец.
Дорогой мой друг и однополчанин Израиль Львович Клейман, светлая душа! В назидание потомству хочется мне сказать о тебе несколько теплых слов, заслуженных твоей героической смертью.
До последней капли крови, пока билось в твоей груди сердце, ты отдал свою жизнь, очень короткую, всего 36 вёсен, на защиту чести своей Родины. Не видеть тебе больше родных бескрайних, полных очарования оренбургских степей. Не слушать увлекательных сказов про героическую героику и романтику вспышек народного гнева, про вечно живого Емельяна Пугачёва. Не глядеться в воды видавшего виды Яика. Ты знал труд чернорабочего и счастливую пору студенчества в Академии Тимирязева. Ты вместе с нами перенес все испытания, выпавшие на долю Народного ополчения, и, как герой, истекая кровью, смело и решительно пошел навстречу смерти.
Но не прошло и суток, как я, идучи в смертельную атаку в дер. Обухово, сожалел, что тебя нет со мной, или что я не был с тобой, товарищ командир минометной роты, вчера.
… Так умирают комсомольцы, коммунисты, верные сыны своей отчизны милой!
– Если ехать с вами, так я пойду наберу перевязочного материала и медикаментов, — сказал я очнувшись.
– Мы тебя подождем вон на том уголке лесочка, — обрадовали меня товарищи.
Как я воспрянул духом! Забыты усталость, голод, жажда.
В поисках медикаментов я вышел в конец трясины перед деревней. Массу жертв выхватила она у нас, эта трясина. И людских, и материальных, и техники.
Тут было брошено огромное количество различного имущества. Я переходил от ящика к ящику. Выбирал, казалось, всё самонужнейшее. Сортировал собранное и снова собирал. Медикаментов, наркотиков, инструментария набрал полный ручной ящик, и полный мешок перевязочного материала. Доволен был до счастливого состояния и мечтал соединиться с товарищами, оставить позади одиночество.
День заметно шёл на убыль. Но моим мечтам не суждено было осуществиться. На условленном месте минометчиков я не застал. Видимо, слишком долго возился с комплектованием аптечки. Они уехали. На траве ясно отпечатались свежие следы от колёс телеги.
Думая, что товарищи не могли уехать далеко, я побежал по следам колёс. Но следы становились всё менее четкими и, наконец, вовсе потерялись.
Долго стоял я неподвижно, совершенно потрясенный происшедшим. Однако, надо принимать решение, что же делать дальше? Вернулся на свою прежнюю тропку. Нашёл большую раскидистую ель и стал понемногу готовить себе под елью ночлег, думая пойти в Обухово, которое до сих пор обстреливалось, переспавши ночь в лесочке. Натаскал много бумаги. Настлал постель и присел в раздумье. И тут произошла еще одна замечательная встреча.
Невдалеке от меня на тропинку выехала груженая подвода, на которой сидел фельдшер нашего батальона.
Естественно, оба мы обрадовались встрече, а в дальнейшем эта радость еще усилилась. Оказалось, что фельдшер едет в ту самую хату, на которую мне указал генерал в Обухово, и что в этой хате действительно находится санитарная часть. Вот и хороший попутчик. Фельдшер идти не мог. У него было два ранения, и он ехал в санитарную часть на перевязку. Боли заставляли его торопиться.
Я положил свои трофеи на подводу, а сам из последних сил побрел за подводой. Ехать не хотелось. На подводе можно совершенно расслабнуть, понизится самообладание.
От подводы я не отставал. Обухово приближалось. Мы втягивались в зону пулеметного обстрела деревни. По телу пробегала дрожь…
Впереди я видел только одну хату, черневшую темной точкой среди бушующего огня. Но на душе у меня было много легче. Незаметно затеплилась и росла пока еще смутная надежда на то, то я окажусь в санитарной части, что окончится моё гнетущее одиночество. К тому же надежда получить если и не кусок хлеба, то хотя бы кружку — ох, если бы ещё и холодной — воды придавала мне силы и я уверенно шёл в Обухово, всё более втягиваясь в то же время в зону обстрела.
На окраине Обухово пулеметный огонь достиг такой силы, что я вынужден был залечь в попавшуюся по дороге воронку. Здесь также нашли себе место и здоровые, и раненые, и мертвецы. Мой спутник остановил подводу и залег под телегу. Вскоре я увидел, как он вздрогнул, выгнулся и остался лежать неподвижно на земле. Видимо, убит.
Над воронкой склоняла свои раскидистые кудри ива, прислонившаяся у плетня. Пули неумолчно стрекотали по листве, по сухим сучьям плетня.
Только что вдоль плетня пробирался боец, направляясь к нам, в воронку. Но его скосила пуля, и он тихо опустился на землю, как трудно усталый и остался лежать неподвижно.
В уцелевшей хате
Наблюдая из воронки, я ясно теперь видел, что в Обухово действительно осталась целой только одна хата. Рядом с ней горел большой дом, против которого стояла догоравшая легковая машина, как и говорил мне генерал. Следовательно, уцелевшая хата и есть санитарная часть, желанный для меня приют, где я найду врача, санитаров, сестер, включусь в работу.
Чем больше я смотрел на эту, чудом уцелевшую хату, тем большее нетерпение овладевало мной. Скорее туда, к товарищам, помочь им и тем заглушить моральную бурю. И я, под градом пуль покидаю воронку, забираю свои трофеи и иду в хату.
Подхожу. Хата небольшая. Крыта соломой, уже замшелой. Деревянное крылечко полуразрушено. Рядом с крылечком — кадушка с какой-то мутной зеленоватой жидкостью, вероятно, с крыши вода натекла. Возможно, была добавка и ещё каких-либо жидкостей… Но я так измучен жаждой, что несмотря на эту зелень, торопливо достаю кружку, зачерпываю жидкости, жадно беру в рот первый глоток и тут же с отвращением и тошнотой выплёвываю. Вода вонючая, гнилая, тошнотворная. Мне понадобилось еще долго потом отплёвываться. Спешу в хату.
В сенях раненые. Весь пол хаты занят ранеными. Лежат на соломе вплотную друг к другу. Первый ряд лежит головой перпендикулярно к уличной стенке, а у них в ногах, уже в беспорядке, кто как лежат раненые и так скученно, что негде ногу поставить, чтобы пройти. Кто в шинели. Кто в ватнике.
С ранеными врач лет 23-х. Обращаюсь к нему:
– Товарищ врач, примите меня, буду помогать вам.
– Очень рад. Я сбился с ног…
Познакомились. Прошу пить, хоть глоток воды — нет воды. Просят пить и раненые. Ведь после ранения особо острая жажда. Прошу перекусить кусочек хлеба. Нет ни крошки хлеба. Колодезь на улице через дорогу. На ногах только врач, а колодезь под обстрелом. Врач не решается выйти.
Беру котелок. Нахожу оборванный провод, привязываю, иду к колодцу.
Обстрел продолжается. На гребнях ближних холмов вижу фигуры фашистов в серо-зеленоватом обмундировании. Но жажда так мучительна, а вода так близка, что сознание смертельной опасности приглушается. Колодезь чем-то забит, но вода поблескивает. Опускаю котелок. Зачерпываю. Трясущимися руками поднимаю живительную влагу вверх. И вот она, холодная, колодезная вода. Пил с жадностью в несколько приёмов. Зачерпнул еще и понёс раненым.
Велика была их радость. Несколько раз приходилось мне возвращаться к колодцу, пока напоил всех раненых. Я получил от раненых такую благодарность, как будто я напоил их чудесной живой водой. Мне стало легко на душе. Но беда с врачом.
– Товарищ, — говорит он мне. — Я не в силах больше выносить этот ужас. Каждое мгновение в нашу хату может попасть снаряд. Измучился считать секунды жизни. Давайте вывесим на бумаге нарисованный фашистский знак, чтобы нас не трогали, чтобы спасти раненых.
Я наотрез отказался. Взял у врача лист белой бумаг, снял у раненого кровавую повязку, написал ею Красный Крест и вывесил его на стене хаты с той стороны, откуда вёлся сейчас огонь фашистов.
В маленькое окошечко видно было, как по деревне стлался едкий дым. Пахло гарью, горелым мясом. Виднелись безлистные обуглившиеся деревья, простирая вверх к небу свои голые черные сучья, точно взывая о мщении.
– Не могу, нет больше сил, — сказал подходя ко мне врач. — Теряю рассудок. Пойду сдамся в плен…
Он не хотел слушать меня, не простившись, не сказав больше ни слова, ушел в каком-то оцепенении и я его больше не видел.
Раненые молили о помощи. Вот тут-то и пригодились мои трофеи. Я приступил к перевязке, в первую очередь более тяжело раненых. День кончался. Прекратился обстрел. Хата уцелела, но наши испытания только начинались.
Под окном немцы
Занятый перевязкой, я не заметил, как против нашей хаты, под её окном, остановился небольшой немецкий танк. Первыми заметили его раненые, и тут же среди них поднялся плач, паника. Они стали прощаться друг с другом, как будто с детства росли вместе и играли в мальчишеские игры.
– Что нам делать, – обратились ко мне десятки голосов.
Я строгим голосом приказал соблюдать тишину, а сам, кутаясь в ватничек с повязкой Красного Креста на рукаве, с пилоткой на голове торопливо вышел на крылечко. И тут, даже небольшое знание немецкого языка очень облегчило моё положение. Вид у меня был наверное жалкий, изнуренный.
Едва я появился на крылечке, как на меня были нацелены дула автомата и двух пистолетов парабеллумов.
– Кто вы такой? — обратились ко мне немцы.
– Врач, — отвечаю.
– А что это за дом?
– Больница для тяжело раненых русских.
– Сколько их?
– Около пятидесяти.
– Оружие есть?
– Никакого.
А между тем, еще до этого визита, я предусмотрительно отобрал оружие и спрятал его под единственной в хате хозяйской кроватью. Там были и наганы. Я пригласил незваных гостей пройти в хату, а раненым дал знать, чтобы они стонали. В сенях у нас лежал тяжело раненый в голову, психически ненормальный. Он дико кричал в предсмертных муках, стонал, командовал, пугал своим одним вытекшим, а другим безумным глазом.
А я очень усиленно тянул немцев внутрь хаты, как будто там ожидала их какая-то особая неожиданность. Высокие ростом, они должны были сильно нагнуться (поклониться! – В.Л.) , чтобы пройти через низкую дверь внутрь хаты. Едва открыли дверь, как из хаты пахнуло таким «духом», что немцы отшатнулись, но я не отставал. Вошли.
Общая картина была такова, что даже у этих зверей в человеческом образе дрогнуло сердце. Один отдал раненым все свои папиросы из портсигара, а второй притащил из танка буханку ворованного хлеба и отдал её раненым. Совершив «благодеяние» немцы стремительно выскочили из хаты и уехали. Я проводил их до крылечка.
Довольный исходом, я вернулся к раненым, но среди них застал смятение. Одни, как и я, радовались. Другие уверяли, что приходившие немцы офицеры не хотели сами расправляться с ранеными и что сейчас пришлют солдат, чтобы прикончить еще живых.
Как только мог, успокоил товарищей. И действительно, немцы, занятые видимо чем-то более важным, пока оставил нас в покое. А мы только теперь, после визита к нам захватчиков, поняли, что мы на временно оккупированной территории и от этого сознания стало очень тягостно на душе, думаю, у каждого из нас. И у нас не было данных, чтобы рассчитывать на скорое освобождение из оккупации.
Оказавши первоначальную помощь и несколько успокоив раненых, я прилег. Постелью мне служила теперь и в дальнейшем узкая, короткая для моего роста лавка вдоль стены хаты.
Спал часа два. А едва проснулся, передо мной остро встал вопрос: как быть с продовольствием? С водой? И как бы в ответ слышу:
– Товарищ врач, а у нас в подполье картошки-то столько…
Прошло каких-нибудь полчаса у нас во дворе задымились костры с котелками, наполненными картошкой. Пока жить можно.
При разборе моих трофеев оказалось, что я имею довольно порядочное количество медикаментов, в широкой номенклатуре. Терапию мог поставить у себя на богатую ногу. Здесь и сульфамидные препараты, и наркотика, и жаропонижающие, и желудочные и всякие другие лекарства. А к вечеру набрали столько перевязки, что завалили ею печь. Чтобы просушить, так как собирали под дождем. Тут были асептические перевязки всех размеров: большие, средние и малые; перевязочные пакеты, индивидуальные и обыкновенные. Добыли трофейный примус. Стали жить.
Много раненых потом мы подобрали полуживыми в лесочках. Среди них были и обмороженные, по несколько дней пролежавшие в лесу.
Впоследствии Георгий Иванович Лебедев руководил спасением 67 раненых и без медицинского персонала своими силами продержался в единственной уцелевшей хате 28 дней. Снабжал их за счет трофеев, убитого скота и уцелевших огородов. Из 67 человек раненых умерло 4 человека, были вылечены 47 человек, а остальные 16 тяжелораненых были переданы в лазарет.
Подробнее о событиях в лазарете в деревне Обухово и фронтовой судьбе Георгия Ивановича Лебедева можно прочитать в книге «Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941 - 1945: Георгий Лебедев», издательство Вече, 2025