Автор: Даниил Семенович Данин (Плотке)
Ни к самой нашей эпохе, ни к человеческой жизни, волей случая с нею совпадающей - ладящей или враждующей, не подобрать всеохватывающего эпитета. Тут нужны, одновременно записанные по кругу - чтобы не найти ни начала, ни конца! - все одухотворяющие эпитеты и все обесчеловечивающие эпитеты. Нужно сочетание несовместимостей. Таких, как жизнелюбие и уничтожение, преданность и предательство, человечность и скотство, счастливость и бедственность. Словом, тут нужен Принцип дополнительности Нильса Бора. Только в осуществлявшейся дополнительности - вся полнота правды о жизни человека в нашей истории.
Иначе мы бы не выжили. А мы - выжили. И живем дальше!
Есть неподкупно-правдивые книги о войне. Однако, читая их, не понимаешь, как ухитрился хоть кто-нибудь на войне уцелеть (без
дезертирства!). Включая авторов этих книг.
Пережив окружение в октябре 41-го и повидав ее всю, четырехлетнюю, до последней счастливейшей ночи в Саксонии с восьмого на девятое мая 45-го, могу удостоверить: в свободное от смерти время на войне жили, а умирали - в свободное от жизни время!
...
...Ополченский сентябрь 41-го года под Вязьмой. Тоска войны без войны. Учебное ползанье по-пластунски на размокших полянах. Неумелое копанье в земле. Снизу вода и сверху вода. И взбалмошные команды нашего комроты лейтенанта Раевского - розового красавчика, неулыбающегося, уже психически пошатнувшегося. И наши с Эмиком Казакевичем вполголоса обсуждения: «Не из тех ли он Раевских, которые...» И ставшая в устах моего друга мечтательным паролем пушкинская фраза: «Когда б не смутные влеченья чего-то жаждущей души...» Это не описка - да, во множественном числе: влеченья переполняли нас. На парольную фразу нашелся подобающий отзыв.
Он нашелся на одном беспросветном рассвете, когда после дня земляных работ лейтенант Раевский по мнимой тревоге поднял только нас двоих, ненавистных ему очкариков. В мирном лесу смерть как не хотелось выползать из шалашика под дождь. Мы потом все вспоминали, как я спросонок сказал лейтенанту голосом Пастернака: «Спи, царица Спарты, рано еще, сыро еще...» На счастье, Раевский переспросил: «Что?! Что?!», а в ответ - мы уже стояли вертикально. С того рассвета и пошла до нашей разлуки в сентябре 41-го та игра: пушкинский пароль - пастернаковский отзыв. Но мы не забывали ее и позже.
В первых письмах Казакевича, добравшихся до меня под Оптиной Пустынью в начале марта 42-го, - после драматической эпопеи ополченского окружения, - он писал среди прочего:
«...С учебной бригадой, куда я у ехал от лейтенанта Раевского, я участвовал в боях и отходах. . .' Вообще вел себя довольно хорошо. Много думал о тебе и твоей судьбе. Я снова представлял себе тебя, выбирающегося из окружения, что ты при этом говоришь, делаешь, думаешь . . . «Смутное влеченье чего-то жаждущей души » осталось , но он о не столь остро, как бывало... Мне писали
из Чистополя, что Борис Пастернак переводит «Ромео и Джульетту». Я написал моему адресату о нашей любви к Б Л и о том, как мы в условиях тяжелейших как-то утешались его стихами, и просил передать ему это. Пусть будет рад, что и он пригодился на войне...»
...
А особая для меня примета того осеннего дня была военного происхождения. Ежегодно 16 октября я непременно слегка (или не слегка) прикладывался в кругу приятелей к «фронтовым ста граммам», поскольку в 41-м то число явилось счастливой датой в моей солдатской судьбе: день выхода из окружения!
Мне тогда неслыханно повезло на заснеженно-слякотной платформе Наро-Фоминска. В разбитых ботинках, рваной шинелишке и пробитой осколком пилотке, с разряженным на два патрона чужим наганом в матерчатой кобуре, без вещмешка, денег и хоть какой-нибудь военной справочки, словом - совершенно бездокументный, я ни к кому не рисковал обращаться ни за какими советами и разрешениями. Но зато и не был принят за дезертира носившимся вдоль пассажирского состава начальством. То был ночной поезд в Москву - последний дачный поезд по Брянской дороге. Он шел без расписания и без огней. И счастливо доставил в Москву окруженца-ополченца на рассвете несчастливого в ее истории дня, заслужившего горько-ироническое прозвище «Дня патриотов». Именно в этот день -16 октября 1941 -го - начался исход москвичей из столицы. Я же - москвич - в нее вошел!
В общем, пока осенние обострения язвы не отменили ритуала, я по праву год за годом отмечал «шестнадцатые октября».
Данин Д.С. Бремя стыда Кн. без жанра, [Пастернак и мы]. — М. : Раритет-537, 1997.