Автор: Волков Николай Ефимович
Война застала меня на заводе «Калибр». 2 июля я работал, как обычно работали все. 2-го числа ко мне подходят и предлагают добровольно пойти в армию. Я говорю: «Подумаю…» 3-го числа выступает товарищ Сталин по радио. Прихожу на завод. Там массовое волнение, потому что тов. Сталин выступал. Значит, опасность угрожает. Меня вызвал зам. секретаря парткома ЗАМОРИН. Я ему дал согласие пойти добровольцем в народное ополчение. Он со мной побеседовал. Я только что пришел из кадровой армии в декабре 1941 г., так что у меня был перерыв 5 месяцев. Он сказал:
– Ты дашь большую помощь – будешь обучать нестроевиков.
Я сказал:
– Хорошо, я согласен.
Это было 3 числа, 5-го формировались, 6 числа с завода вышли со знаменем. Пришел командир полка, принял нас. Народу было много.
Находились в школе дней 9 или 8, ходили в Останкино заниматься. После этого мы пошли пешеходом на ст. Сходню. Шли через Тушино, по Ленинградскому шоссе. Там пробыли недели 2 или 3, потому что народ устал, поход был неудачный, люди были не приспособлены, не готовы. Даже я все ноги отбил. Там себя в порядок немного привели, обмундировали нас там и мы перебро-
сили в какую-то деревню. Потом мы сделали бросок на Волоколамск. До Волоколамска шли пешком, километров 15 от Волоколамска в сторону. Там оборудовали для себя огневые позиции. После этого оттуда мы попали в Вязьму.
И от Вязьмы километрах в 25 стояли на станции Семлево месяца полтора. Колхозникам помогали рожь убирать в дер. Черное.
В конце сентября, примерно числа 24, мы сделали переход к берегу Днепра, в район деревни Княжино. Там, по-моему, штаб полка был, а мы стояли немного левее. Там мы заняли огневые позиции 2 октября, проверяли окопы.
3-го числа смотрим на ту сторону Днепра по большаку на Рославль: примерно часов в 10 утра началась беспорядочная бомбежка противника. Что там было, я лично не видел, но эта бомбежка происходила до самого вечера. Немцы
даже к нам прилетали и бомбили. Командира взвода откомандировали командиром роты, и я был за командира взвода.
Мы мер никаких не принимали. Сидим в окопах, заняли боевые порядки, но боеприпасов тогда у нас еще не было. Чувствуем что-то неладное. Мы находились во втором эшелоне. Я знаю положение, во время финской войны участвовал, знаю, что такое эшелон. Это было 3 октября. Дело подходило к вечеру.
Нас начинали снабжать оружием. Привезли гранат противотанковых, ручных, патроны дополнили, ручных пулеметов дали мне штуки 3. Во взводе было 3 отделения стрелковых. Дали один миномет. Обращаться никто не мог с такими вещами. Командиров все время меняли у нас. Недели две побудет, потом – новый. Политрук роты все время один – Евсюков.
4 числа мы также без всяких действий стояли здесь. 5 числа меня вызывает временно исполняющий должность командира роты, мой командир взвода, не помню фамилии, кадровый. Там присутствовал командир батальона. Они дали мне задание переправить через Днепр человек 8 для дозора, направить их вечером. Я этот приказ выполнил, отправил туда. На лошади через брод, переправил на повозке. Люди там посидели, никаких подозрений не было. Утром мы их оттуда сняли, а вечером 5 числа начали интересоваться делами.
Приезжает командир батальона и информирует нас, в каком мы состоянии находимся. Приехал, правда, он в нетрезвом виде. Меня это возмутило в тот момент. Конкретно мы ничего не знали. Я так привык в армии, чтобы все знать, а здесь ничего не знаю, и личный состав ничего не знал. Командир батальона проинформировал нас, что был создан особый батальон из крепкого личного состава нашей дивизии. Этот батальон уже вступил в бой. Командир батальона информирует нас, что особый батальон уже вступил в бой и неудачно, разбит. 2-я рота была в бою. Там комиссара, командира роты, ранило. Во 2-й роте командиром был ОБЛОВ.
Командир батальона поставил нас в известность, сказал, чтобы подождали вечера. Вечером приезжает он опять сюда и дает нам приказ – вернуться и отступать. Ужин у нас откладывают, но дают на двое суток паек, раскладывают весь кухонный запас. Я распределил все, свернул. Стоим, ждем. Собралась вся рота. Командир батальона как будто по телефону позвонил, уже уехал в тот мо
мент, сказал, что отставить отступать или, вернее, на усмотрение командира и комиссара роты ЕВСЮКОВА. Те начали гадать, вызывали нас за советами, какие предпринять меры. Это уже вечером. Я у них начинаю подробно спрашивать. Командир роты был молодой, и я ему не доверял. Спрашиваю Евсюкова. Он оказался тоже капризным. Спрашиваю:
– Какое указание командир дал лично вам?
Он говорит о том, чтобы свертываться, а потом пришел посыльный и сказал, что сами можете решить на месте. Я говорю, что целесообразно оставаться здесь. Если нам дали указание свернуться и отступать, нужно идти сейчас, потому что личный состав сейчас не так измучен, а днем мы не можем этого сделать. Кухня уже уехала, личный состав нужно кормить, а днем ни в коем случае идти нельзя, потому что на протяжении 2-х суток мы живем здесь, бомбежка, самолеты противника летят… И мы с такой группой, как рота, пройти в полном составе не можем. Тем более здесь не так много лесов, а в большинстве – степь.
Меня поддержал еще командир взвода, а комиссар роты запротестовал:
– Нет, раз дали на ваше усмотрение, мы остаемся до утра, что будем утром. Если противник прорвется через Днепр, мы примем бой.
Я говорю:
– Хорошо, но сейчас мы разойдемся, займем огневые позиции, это большая волынка.
На этом разошлись. Пришли, заняли огневые позиции. Я проверил взвод. Часа через два приходит посыльный и вызывает меня в штаб роты. Смотрю: там полна землянка народа. Мне комиссар Евсюков говорит:
– Товарищ Волков, вот вам задержанная группа из 6 человек. Примите их.
– Что это за группа?
– Это группа отставших от своих подразделений, мы их задержали.
Эти люди оказались с передовой линии. То ли они разбиты, то ли они струсили, сами сбежали – понять было трудно. Мне попался один старшина, который явно не желал оставаться и пытался самовольно уйти. Евсюков потом хотел его застрелить; не знаю, что он сделал – я его остерегался.
У меня набралось человек 15 задержанных. Фамилий их не знаю. Не знаю, что они из себя представляют. Я выходил из себя. Старых ополченцев, с которыми я был, с ними сжился, у меня было очень мало. Все они были пожилые, долго ходить не могли, много нести не могут. Но раз приказывают, я этих задержанных распределил по отделениям. Этого старшину оставил около себя,
поговорил с ним. Он отвечал на мои вопросы неактивно. Я, чтобы его воодушевить, говорю:
– Будете моим помощником.
Поговорил с ним. Сидели мы часа полтора. Время подходило к 3 часам утра. Меня опять вызывают в землянку, в роту Евсюков. Он взял на себя инициативу. Передает мне приказание пойти, взять станковый пулемет, взять свой взвод и отправиться в распоряжение штаба батальона. Я быстро посыльных своих разослал по отделениям, чтобы приходили сюда, сам лично пошел к станковому
пулемету. Там лошадей нет, не на чем пулемет везти. Подождал, пока мой взвод свернулся, собрался. Начинает светать.
Я пошел опять в штаб, говорю:
– Ухожу без станкового пулемета. Проверьте, чтобы он меня догнал.
Прихожу в штаб батальона, доложил командиру батальона. Там МИХАЙЛОВ был такой. Он выполнял функции политрука роты, кажется, 3-й. Он со мной служил кадровую службу в Петрозаводске, вместе со мной пошел в армию кадровую в 1938 г. Вместе со мной вернулся и вместе мы пошли в народное ополчение. Он тогда был политруком и почему-то надел себе три кубика. А он уже оставался командиром без войск, их рота вся была разбита.
Мне командир батальона дает приказание пойти в дер. Княжино, – она была километрах в трех от штаба батальона, и доложить командиру полка ГАБАЙДУЛИНУ.
Спрашиваю:
– И все?
– И все.
– Вести весь взвод?
– Весь взвод.
– Какая обстановка там?
– Обстановка обыкновенная.
Я говорю:
– Товарищ лейтенант, я человек не маленький и понимаю, что наши войска отступают и вы меня не обманывайте, – дайте мне точную обстановку. Я приду в деревню Княжино, там находятся немецкие войска, какие меры предпринимать? Не нахожу штаба полка – мои меры? Возвращаться назад или непосредственно действовать со взводом? Станковый пулемет меня еще не догнал. Тем
более, говорю, я без станкового пулемета, он еще не пришел.
– Почему?
– А вот, – говорю, – меня еще не оформили.
Он распсиховался, позвонил по телефону и при мне же всем приказал свернуться и пойти в штаб батальона. Я от него ничего не получил. Человек психуети,вонуется, крикнул еще на меня, что – паникер, бежите и т.д. Думаю: в такой горячке от человека можно получить еще хуже. Пошел. Отошел километра полтора, налеты. Но тут кустарник. Как немецкий самолет летит, я – в кусты.
За километр от деревни встречаются мне артиллерийские части и говорят:
– Идите-идите, вас там встретят.
Народ уже устал, и никто не хочет нести ручной пулемет. Никого не убедишь. Особенно возмутительно себя ведут эти 15 человек. Я завел всех в кусты и говорю:
– Сделайте 10 минут привал. Лишние вещи из вещевых мешков выкинуть.
А у нас с собой было нательное белье, байковые одеяла. Говорю:
– Оставить только продукты. Далеко не расходиться. Пойдем не строем, идите вразброд, но не отступать. Идите по отделениям во главе с командиром отделения.
Там есть такая лощина у дев. Княжино. Я осмотрел эту деревню. Смотрю: церковь стоит слева. Подхожу к деревне. Только спустился в лощину с личным составом, некоторые еще пытались подняться на горку, а некоторые уже стали спускаться в эту лощину; по мне открывают пулеметный огонь. Чувствую, что пули летят не в цель, а для того чтобы создать панику. Я приказал вернуться и залечь в лощине.
Когда я выкидывал вещи из вещевых мешков, меня догнал станковый пулемет, и обогнал, поехал в эту деревню. Я в эту лощину попал, и такая неудачная у меня получилась вещь. Я залег здесь. Залег, а встать не дают. Я думаю:
Что делать? Надо подобрать людей, разведать, что в деревне. Только я это подумал, смотрю: мой станковый пулемет обратно из деревни возвращается. Там стоял стог большой соломы. Нашелся один наш и стал поджигать деревню. Наши минометчики приехали и начали устанавливать миномет. Публика у меня начинает волноваться, а те, кто был задержан, побежали, и часть своих начала уходить. Смотрю: из миномета начинают через меня стрелять дальше. Я своим дал указание ползком отползти по этой лощине за омет. Туда стали ползти, смотрю: с правого фланга миномет противника стреляет, мины летят через нас. Видимо, дал сигнал ручной пулемет, который стрелял по нам и не дал возможности войти в деревню. А он стрелял как раз с колокольни церкви –
ему было хорошо видно.
Я спрашиваю у минометчиков, в чем дело, почему они вернулись из деревни. Они говорят, что в деревне уже немцы.
– Штаб полка в деревне?
– Габайдулин находился в овраге.
Я говорю:
– Можно туда пройти?
– Ну, пойди. Половина сбежала, и ты останешься один…
Я думаю, кого я теперь организую пройти? Здесь оставалось человек 15 более или менее сознательных, в основном ополченцы. Большинство осталось тех, кто на нашем заводе работал. Я их свернул и говорю:
– Группа нас, воевать мы с вами не сможем в такой обстановке. Пойдемте обратно в деревню к командиру батальона, что будет. Как он нас примет, дело его.
Пошли туда. Не доходя до штаба батальона километр, смотрю, эта деревня горит, там уже гуляют немецкие танки. Мы оказались в окружении. Пошли в противоположную сторону. Пересекли дорогу, я зашел в кусты. Смотрю, стоит конная артиллерия, неизвестно какой части. У меня капитан спрашивает:
– Вы далеко направляетесь?
Я говорю:
– Сам не знаю, куда. А вот от кого получить совет, как будет лучше?
Он говорит:
– Выходите на большак Москва–Минск.
– Я так и думаю, – говорю.
Таким путем мы прошли до этого большака. Но мне желательно было найти штаб нашей дивизии. Кое-кого встретил по дороге, мне сказали, где штаб дивизии находится. Я туда ударился. Штаб дивизии оттуда уже переехал. Эти люди идут со мной.
Прихожу в одну деревню. И нашел там штаб тыла своей дивизии. Там был майор солидного вида. Я ему доложил, что я из такого-то полка. А уже по разговорам я знал, что командира полка убили в овраге, даже сказали, в какой обстановке. Говорили, он был в овраге с группой бойцов, отстреливался от немцев. Потом он бойцам передал, чтобы отойти, и сам как будто стал от них (немцев)
отстреливаться и отступать, и в этот момент его убили.
В штабе тыла я стал просить покушать. Это было 8 числа, мы уже не кушали.
Мне говорят:
– Покушать подождите, оцепите деревню. Сколько у тебя человек?
Я говорю:
– У меня 9 человек.
– Оцепите деревню, не давайте никому ездить.
Спрашиваю:
– А какая цель?
– Вам приказано.
– Вы меня заставляете делать неположенное. Как же я могу задерживать.
– Ах, вы еще разговаривать. Полк воюет, а вы убежали.
Я разговаривать не стал, ушел. Отошел метров на 800–900, нашел свою ротную кухню и несколько бойцов. Тут я немножко обрадовался. Говорю:
– Что-нибудь поесть у вас есть?
У них сохранился мешок сухарей. Роздали сухарей штук по пяти.
Спрашиваю:
– Что случилось?
– А мы у тебя хотели спросить.
У них одна повозка.
– Куда же вы путь держите?
– Пойдем, кто-нибудь задержит, где-нибудь поймают нас.
– Пойдемте, – говорю.
У меня уже 9 человек осталось. С этой группой я пришел к станции Семлево. Там лесочек был, где у нас штаб батальона стоял, небольшой – га пять квадратных. Его занимают войска. Походили впотьмах. Куда ни сунешься – часовой стоит. Думаю: как бы чего не получилось, пойдемте в деревню. В деревне уже войска, и нас не пускают даже в помещение попить, так настроено против нас
население было, что мы отступаем. Я своих товарищей уговорил пойти в землянку, где был штаб полка. Землянка была оборудована очень хорошо. Нам удалось дорогой набрать хлеба, кто сколько мог. Ехали бойцы на повозках, полных буханок хлеба. Они не остановились, но хлеба не пожалели и кидали его нам. Кому три, кому четыре буханки досталось. Таким путем мы шамовку устроили
в этих землянках. Там коптилки и лампы остались.
Часа через полтора, не успели мы себя в порядок привести, началась стрельба в районе станции Семлево. Пойти туда – не пойдешь, начинаем догадываться.
Утром встали, покушали хлеба, воды вскипятили. Вышли на улицу. Смотрим: по большаку кто едет в сторону Вязьмы, кто едет в сторону Смоленска, не поймешь. Потом мы вышли на шоссе, спрашиваем, что за стрельба в районе станции Семлево. Там, оказывается, подорвали эшелон наш. Спрашиваем:
– Куда же вы идете?
Как раз встретил я нашей армии другой полк, большой, организованный.
Подхожу, говорю:
– Вы куда идете? Может быть, нам к вам присоединиться?
Командир роты говорит:
– Присоединяйтесь, пойдемте с нами. Все равно вместе подаваться.
Они пустили нас. У них было питания достаточно с собой. Мы выпросили у них покушать. Они задумали отсюда отойти к Вязьме. Поехали туда. Там есть местечко – Горбатый мост. У него какой-то генерал задерживал все войска, чтобы сделать прорыв с тем расчетом, что Вязьма занята. Мы пришли туда, организовали там, и путем ничего не получилось. Меня мои товарищи уговори-
ли пробираться самим лесами. Со мною все 9 человек. Это все мои заводские были. Фамилию помню только одного – это ШОТИН. Мы откололись и пшли. Перешли железнодорожную линию, удачно, потом попали в одно местечко в лесу. Нас обстрелял немец из деревни. Я говорю товарищам:
– Все-таки группа нас 9 человек, идем неорганизованно, всех объединить трудно. Ввиду того, что такое у нас положение, давайте разойдемся человека по 2–3.
Все товарищи посидели, поскучали и согласились разойтись. Я пошел с Шотиным и еще один парень со мною был. Прорваться не удалось.
9 октября я попал в плен. Мы переходили большак Вязьма–Смоленск. Не дошел я до него метров 500.
В плену был до 20 октября – всего 10 суток. Потом возвратился сюда. У меня были пистолет с собой, наган, военный билет и бронь. Были знаки различия на мне. Обыскали все карманы, патроны забрали, хлеб, ножичек отобрали. Издеваться не издевались. Все отобрали, оставили только противогаз при мне и приказали идти. Звездочку в первую очередь сорвали. Идите – показывают руками,
но не провожают нас. Только метров 10 поднялись, а там человек 300 сидит. Пришли сюда. Там поле, видимо, трактор прошел, большой пласт отвернут. Думаю: дай выну свой военный билет, закопаю. А то приведут на допрос, узнают, что кандидат партии, расстреляют. Кандидатские билеты у нас отобрали еще в районе станции. Я должен был получить партийный билет – только что
оформился в члены партии. Пласт повернул, со мной была целлулоидная бумага, завернул билет и под этот пласт положил.
Здесь мы просидели минут 40. Пошел сильный снег и закрыл землю в этот день. Нас привели в одну деревню. Идем по этой деревне. Вышла одна старуха, лет ей 70 или 80. Она еще помолилась богу – очень рада, что мы попали в плен:
– Не надо было вам воевать!
Пришли в деревню. Полна деревня наших войск пленных, и возят уже картофель для наших пленных. Такую грязь растолкали – ни сесть, ни лечь. Кругом оцеплено уже, никуда не пройдешь. Как картошку привезут, кто сколько возьмет, кто у кого отнимет. Там уже лошади валяются убитые, их режут для питания.
Здесь мы ночевали. На второй день нас построили и погнали. Куда ведут, что с нами будет – неизвестно. Таким путем до самого вечера шли. Вечером останавливают, но так, что ни попить, ни сварить, ничего достать нельзя... А если по дороге увидишь, картофель не выкопан, побежишь, бегут и остальные, открывают огонь – кто убежит, тот цел. Я таким путем пытался достать
себе питание. Вдвоем не ходили – если одного ранят, другой поведет.
Пришли в Дорогобуж. Бежать я не собирался. Решил, что убежать отсюда трудно, потому что недалеко фронт наш, во-вторых, немецких войск очень много, в-третьих, было много конвойных. Убежать было невозможно, а колонна у нас идет, краю не было, тысячи людей. Поэтому я решил идти, пока не увижу перед собой большую опасность. Тогда любыми средствами буду спасаться, но до эшелона не пойду.
Проходили деревнями. У немца была такая затея поднять дух на Смоленщине. Кто смоленский, распускали домой. Даже некоторые стали говорить, что он – смоленский. Другой успевает в деревню вперед пробежать, договориться с женщиной, что ты жена моя или я брат твой. Немцы не придавали этому значения, а наоборот, поднимали дух.
Я из Дорогобужа подумал убежать, но потом решил, что лучше бежать из деревни. Не доходя Смоленска километров 20, вышли смотреть те лица, которые были в плену у немцев. Мы проходили одну деревню большую, но разбросанную. Перешли мост, там был колхозный сад, конюшни, было удобно скрыться.
В начале деревни спросил у пожилого мужчины:
– Не знаешь, Смоленск далеко?
– Двадцать километров.
– Нас в Смоленск гонят?
– Да.
– Какая судьба?
– Вас там посадят на эшелоны и погонят.
Ну, все, эти 20 километров я больше не перешагну.
Немцы видят, что все разбегаются, кто в дом, кто в погреб, уже грабить наши начали, потому что десятые сутки голодные. Он – спасать население, население плачет, двери закрывают, не пускают никого. Все, как звери, идут, не боятся никаких пуль. Я Шотину говорю:
– Надо бежать…
– Ну, бежим.
Осмотрелись. Конвоя около нас нет. Весь конвой – по домам, пока не пройдет их территория, которую они охраняют. Мы убежали за дома. Прибежали к одному дому. Конец нам попался неудобный: 4 дома и голо. Смотрим, там спрятано человека три или четыре. Бежим дальше. Таким путем бежали, и бежать больше некуда. Смотрим, стоит большая копна льна. А снежок уже, зем-
ля закрыта. Бежим в эту копну, и еще один присоединился к нам. Это было часа в три дня. Зарылись и сидели там до полутемна, пока свет не зажгли, все грызли лен. Дотемна просидели, вышли, подошли к дому. В деревне ночевали.
Дали нам хлеба. Пошли в колхозную сторожку. Там картофель был. Наварили картофеля. Пошли в соседнюю деревню. Там немцев не было. В этой деревне я решил переодеться в гражданскую одежду. Шел открыто, рваный до невозможности, обросший, как будто из тюрьмы иду. Встречали по дороге немцем, один раз остановили. Шотин со мною.
Я перешел линию фронта в Медыни. Попал в Малоярославец. Там нас задержали. Это уже январь 1942 г. Направили в райвоенкомат. Там коротко опросили, кто мы такие, послали в распредпункт. Пришли туда. Там тоже нас коротко расспросили. Попали в Подольск в распредпункт. Жили недели две. Потом приехали работники НКВД, и мы оказали в лагере окруженцев и пленных. Нас охраняли, как будто мы в тюрьме находились: письма не напишешь, передачи не получишь, т.е. я уже арестован.
Освободили меня 21 апреля 1941 г., послали в райвоенкомат. Там зачислили в артиллерийский полк, послали в Гороховецкие лагеря, назначили старшиной. В этом полку я и прослужил до самой демобилизации – 15 мая
1946 г.
Эпизоды какие были? Мучения, терзания народа, только копали себе бестолковые землянки. Во всем я обвиняю комсостав. Все это было, видимо, для того чтобы измотать силы людей и сделать недовольство. Сам народ был недоволен. Во-первых, кормили плохо, давали в сутки один раз горячую пищу, давали хлеб, сухари. Второго не давали, объясняли тем, что мы – ополченцы, получали сдельный заработок с завода, но никогда не получали его на руки. Давали нам денег по 30 рублей. Особенно недовольны были уже раненные, попавшие к нам из госпиталей. «Мы-то, – говорят, – не ополченцы, мы – мобилизованные, запас». Так кормили до последнего дня.
В работе, в частности копание окопов, все честно работали. Но в семье не без урода. У кого-нибудь усталость скажется, может быть, я неправильно к нему подошел, он свои нервы расшатает и передо мной начинает грубить. Я принимаю свои меры, пошлешь его в наряд. Они подчинялись и выполняли.
У меня во взводе квалифицированных военных людей не было, были исключительно те, которые работали на заводе. А если он служил в кадровой армии, то лет 8–9 назад, когда была совсем другая дисциплина, другая обстановка. Все были молодые, совсем в армии не служили, 18–19 лет, или старые. Пойдешь на стрельбище стрелять, раза три ходили, никто путем стрелять не может, некоторые притворялись. Очень хорошо стрелял Шотин, еще ряд товарищей, которые в армии
служили. Процентов 60 личного состава совсем нельзя было пускать в бой.
Ростокинская дивизия. Воспоминания, письма, биографии / Сообщество родственников ополченцев 13-й Ростокинской дивизии народного ополчения г. Москвы : сост. Никулина Г. В., Пименова Л. ., Попов А. Г., Юшинский Ю. Т. Москва: б.и., 2019. С.91-100.