Автор: Мусатов Сергей Семенович
Полковник.
Бывший начальник штаба 13-й дивизии народного ополчения Ростокинского района, 32-й армии
В настоящее время: ординарный профессор Академии им. М.В. Фрунзе.
Год рождения 1894. Русский. Беспартийный. Образование: Академия им. М.В. Фрунзе
Награды: орден Ленина, орден «Отечественной войны I степени», орден Красной звезды, медали: «За победу над Германией», «За оборону Москвы», 20 лет РККА.
МУСАТОВ Сергей Семенович. Академию им. Фрунзе я окончил заочно в 1934 г., одновременно занимая должность помощника начальника штаба 41-й Криворожской стрелковой дивизии. После окончания академии служил
в 80-й дивизии Донбасса в должности начальника штаба дивизии, откуда перешел в качестве старшего преподавателя в академию им. Фрунзе. С этой должности 2 июля 1941 г. и ушел на войну.
В 21 час 2 июля меня вызвали в Московский комитет партии, где получил назначение, – приказ об этом был дополнительно. Часов около 22 или 23 я был в Московском комитете, где встретил остальных товарищей. После совещания у Щербакова нас сразу разбили по дивизиям. Я вместе с полковником Морозовым И.Е. получил назначение в 13-ю дивизию. Он был назначен командиром
этой дивизии. Меня тут же свели с секретарем Ростокинского района Жиленковым. Примерно около двух часов ночи мы отправились в райком, где провели краткое совещание с заместителями 1-го секретаря Бернштейн и Арефьевым.
После краткого совещания райком сейчас же вызвал секретарей предприятий, нескольких директоров заводов, и сразу дали распоряжение в 6 часов 3.07 всем явиться по списку в райком, причем в этом списке были и партийные и беспартийные. Насколько я потом понял, оголили все учреждения без исключения, не считались с возрастом, состоянием здоровья и, по-моему, с полом – мужчин и женщин включали одинаково.
Около 6 часов 3 июля нам с Морозовым райком выделил 2 комнаты (Сретенка, д. 11). Райком стал штабом дивизии потому что райком потеснили в две или три комнаты, все остальное помещение занял штаб дивизии.
Как проводилось формирование?
Людей не знали. Надо было поговорить с людьми, но больше двух-трех минут мы не говорили, потому что людей было чрезвычайно много (а времени в обрез), затруднюсь даже сказать, сколько было. До 4-го числа я даже не звонил домой.
Отбор шел следующим образом: просматривали учётно-воинские данные по билету, потом два-три вопроса к человеку и говорили: ну ты будешь командиром полка, ты будешь командиром батальона, роты, батареи и т.д. Примерно так шло формирование.
Должен сказать, что кадров мы не имели никаких, кроме нас с Морозовым.
Тут, конечно, неизбежны были казусы. Давали устно на словах указание о том, какую должность ты или он будете занимать. Здесь же указывали, куда ему идти, в какое здание будут являться люди его части. И что он должен делать. Главным образом, это были школы того же Ростокинского района. Через час является товарищ, который, как мы видим, больше подходит на должность командира батальона, роты, батареи. Так как у нас ни печати, ни штампа не было, я писал так: Петров или Сидоров, командир батальона или помощник командира полка, явитесь туда-то и примите обязанности от бывшего командира, которому стать вашим помощником или заместителем.
Вот примерно в таком духе шло назначение. Нами были назначены все командиры частей и подразделений дивизии. По согласованию с райкомом были назначены и комиссары, но это уже было легче, потому что райком хорошо знал людей. После полудня нам стало легче, потому что появился третий человек – ТАРАСОВ П.Г., назначенный комиссаром дивизии. У нас стало три стола – пункта формирования: Морозова, мой и Тарасова.
4 июля к нам явились три командира полка и два или три начальника штаба, комсостав курсов «Выстрел»: Габайдулин – майор, Иванов – майор и подполковник Израйлевич – подполковник и начальник штабов, капитаны Рубан, Бубнов.
Назначенные нами командиры полков из народного ополчения стали их заместителями. Фактически командование полков – эти три кадровых командира из армии, – проводили дальнейшее формирование, прием личного состава, а в последующем имущества и т.д.
Для комплектования дивизии нам была дана цифра около 125 700 человек. Из Мытищинского района мы получили, кажется, батальон. Вместе с батальоном мы получили 1000 человек с кое-каким имуществом.
Надо сказать, что мы брали <зачеркнуто мы брали и вставка райком наряд на> людей без разбора. Приходили старики, которые заявляли о своем желании пойти в народное ополчение. Речь товарища Сталина они поняли правильно,но тут, по-моему, перебарщивали на местах. Помню, как сейчас, приходит старик лет 65, говорит, что «хочу идти в ополчение». Говорю ему: «Ну, куда же, папаша, вы пойдете в ополчение, нужно вещевой мешок носить на себе, винтовку, километров 30 на себе надо нести». На это он мне говорит, что «я могу не спать, охранять мосты и склады могу». Когда я ему сказал, что придется ходить, он подумал и говорит: «Сынок, мне это будет тяжело».
То же самое с ребятами лет 14–15, но эти проскальзывали путем увеличения своего возраста, а потом одному отказываешь, а другому не можешь отказать, просит. К нам попало таких малышей человек 200. Через некоторое время человек 150 все-таки отправили в Москву к родным, а человек 50 не удалось никуда отправить, потому что они твердо заявили, что они никуда не пойдут, молили, просили. Их оставили разведчиками, связистами. Недостающее число людей мы получили числа 7–8 июля.
Попутно с личным составом шло комплектование дивизии обмундированием, снабжением, транспортом, причем все это шло за счет района. За исключением шинелей и частично гимнастерок, все остальное – вещевые мешки, пояса, обувь, кружки, чашки, ложки и прочие мелкие атрибуты даны были по разнарядке райкома совместно с председателем райисполкома т. Кичилова.
В получении эти нарядов исключительную заботу проявила т. Бурштейн. Она, как хозяйка района, с нами в полном смысле дралася, но в ни в чем не отказывала. Выявляли ресурсы и сами ополченцы. Являются и говорят, что на таком то складе есть тысяча метров малескина. Здесь же печатали на машинке соответствующую бумагу и шли к секретарю райкома, он подписывал и ставил печать. Посылали человека, который получал эти вещи. Конечно, это было очень нехорошо, потому что в дальнейшем я получил большие счета для оплаты. Правда, они пошли в райком, и я не знаю, чем все это дело кончилось.
Оружия мы получили процентов 50 всех систем, очень много неисправного. Система оружия была даже в полку неоднородная. Скажем, один батальон имел винтовки немецкие старые, часть другого батальона вооружена немецкими винтовками, другая часть – австрийскими, третья – польскими. Такая же картина была с пулеметами, как со станковыми, так и с ручными.
Артиллерию до выхода из Москвы мы не получили. Получили исключительно автотранспорт и очень плохого качества, <неразборчиво> потому что предполагалось, что дивизия не будет сильно удалена от своих баз, т.е. от района Москвы,
то ей транспорт нужен только для подвоза питания. Лошадей мы не получили.
Официальной установки, что дивизия будет около Москвы, мы не имели, но по линии райкома и по линии МК такая установка как будто была. Машин получили больше, чем надо, всеми правдами и не правдами. Между прочим, машины были очень плохого качества.
Вот здесь же, в Москве, мы начали формировать новые части сверх штата, в частности танковый батальон. Один из ополченцев, Журавлев (сейчас он работает в Военторге) пришел ко мне и говорит:
– Товарищ полковник, я на складе в районе железной дороги обнаружил несколько танков. Они валяются, может быть, их взять в дивизию? Для того, чтобы их привезти, нужно 5–6 машин.
На самом деле это были не танки, а танкетки.
– А их починить можно?
– Должно быть можно.
Поскольку он был автотехником, я дал ему машины, и он привез штук 10 или 12 танкеток. Поставили их на завод «Калибр». Там их исправили.
Чтобы закончить этот вопрос немного забегу вперед. Когда мы прибыли в район севернее Семлева к нам прибыл один ополченец, майор ШАНСОВ, бывший командир кавалерийского полка. Поскольку кавалеристы те же танки-
сты, он назначен был командиром танкетного батальона, и усиленно занялся розыском всяких подбитых танков и танкеток, бронеавтомобилей.
Таким образом к 10 августа мы имели в дивизии штук 30 танкеток, 2 или 3 бронеавтомобиля, штук 5 танков Т-26 и два танка Б-Т. Мы громко это именовали «танковый батальон 13-й Ростокинской дивизии».
Питание
Столовая была организована при фабрике-кухне. Мы получили походные кухни в районе. Между прочим, это была одна из самых тяжелых вещей. Количество кухонь нам дали вполне достаточное, но перевозка кухонь была очень затруднена, потому что к перевозке на машине кухни не были приспособлены, плескались.
9 июля вышли в район Юрлова (ст. Сходня), где начали заниматься боевой подготовкой, получением недостающего оружия и сколачиванием как комсостава так и подразделений и штабов. И одновременно решили немножко просмотреть людей в смысле здоровья.
Первый переход был 28 км. И при первом переходе был смертельный случай от разрыва сердца. Это вполне понятно: народ не приспособлен к длительным переходам, а переходы были все-таки 25–30 км. Для не втянутого человека, вдобавок с поклажей такой переход оказался не под силу. Этот несчастный случай с сердечником заставил нас просмотреть личный состав, пропустить их
через медкомиссии. При просмотре личного состава дивизии получилась очень неутешительная картина. Около 40–50% дивизии надо было увольнять, потому что были сердечники, без глаза, язвенники, туберкулезные, слепые в буквальном смысле и дети.
В районе станции Сходня простояли около 6–7 дней. Так как было тепло, то частично народ жил просто без всего, а некоторые шалаши делали из хвои и веток. Просто наклонят небольшие деревца, свяжут, затем забросают травой.
Обучение
Трудность изучения и ознакомления с оружием заключалась в том, что разная система оружия требовала специалистов, а таких у нас почти не было, ибо весь состав ополчения был знаком в основном с русской системой, а у нас оружие было чуть ли не всех иностранных систем. Потому прежде, чем заниматься ружейными приёмами и стрельбой, надо было научить обращаться с этим ору-
жием, а таких специалистов в полку в лучшем случае было два или три. Через некоторое время получили некоторое количество из кадров, которые стали обучать подразделения материальной части.
17 июля дивизия была переброшена пешим путем в район Осташева с задачей подготовить оборонительный рубеж по р. Рузе километров 15–18. Здесь, в районе Осташева, условия жизни были несколько иные. Тут уже были выстроены землянки. Тут мы отсеяли около 2–3 тысяч человек по болезни, главным образом. Стояли в этом районе дней 12–15. Здесь мы получили артиллерию, главным образом французскую, старую, без прицелов. Здесь главный камень преткновения, обучать было чрезвычайно тяжело. Хорошо еще, что снаряды подходили наши. Одновременно здесь шла подготовка оборонительных рубе-
жей по р. Руза, рыли окопы, траншеи, делали лесные завалы и проводили учебу личного состава. Здесь же приступили к стрельбам, главным образом из стрелкового оружия, и к освоению материальной части артиллерии. Вели усиленно работы по подготовке рубежа и занимались учебой.
После 20 июля тяготы походной жизни сказались на некоторых ополченцах, и они стали выбывать из строя. Получилась такая картина: как поработает, как поест нашего супа, он больной на два-три дня. Некоторых просто насильно откомандировывали против их желания. Вот это упорное желание во что бы то ни стало остаться в ополчении – это черта показательная для московского ополчения.
Затем нас перебросили на Вязьму. Здесь частично удалось проехать на железнодорожном транспорте, но большую часть пути проделали пешком. Во время пути ничего особенного не было, бомбежке за исключением одиноч-
ных самолетов противника не подвергались. Нам ставили задачу: подготавливать оборонительные рубежи на дальних подступах к Москве, по-видимому, потому, что (это мое мнение) в районе Ельни и Дорогобужа шли бои. Поэтому надо было подтянуть ближние резервы, потому что в это время дивизии народного ополчения вошли в состав Резервного фронта, которым первое время командовал генерал-полковник ХОЗИН (тогда генерал-лейтенант). По р. Вязьма севернее Варшавского шоссе готовила рубеж другая дивизия.
В районе км 12–15 на рубеже Борисово – Поповская – Жуково – Яново – Красино – севернее станции Семлево готовили рубеж для обороны. В этом районе мы начали получать отечественное оружие, артиллерию, боевые припасы, минометы и пулеметы. Получили около трех тысяч пополнения. Пополнение получали от этапных комендантов, Вяземского райвоенкомата, Осташевского
райвоенкомата и еще каких-то. Это были люди, которые пришли из госпиталей, дезертировавшие и частично из районов, взятых по дополнительной мобилизации. В это время командующим армией был генерал-полковник КЛЫКОВ, начальником штаба был генерал-майор Вишневский.
Морозов убыл 20 июля и отсутствовал до 3 октября.
Еще несколько слов о танкетном нашем батальоне. Несмотря на все старания армии забрать его у нас, я и Тарасов (комиссар дивизии) не отдали, кроме нескольких машин: одного танка, одного бронеавтомобиля и несколько автомашин, которые отдали лично командующему армией. Все остальное оставили у себя: 6 – БТ, Т-26 и до 40 танкеток. Танкистов нам прислали тыловые этапные комендатуры, армейские и фронтовые. Танкисты были очень хорошие <неразборчиво>. Основные кадры комсостава были всё же из ополченцев. Эти сорок единиц нам удалось сохранить до сентября месяца, после чего лично командующий армией приказал во что бы то ни стало сдать, что нам пришлось сделать, оставив для себя танковые батальон в 30 единиц. Две танкетные роты мы передали в дивизии 32-й армии.
Подчеркиваю, что ремонт и восстановление танков, бронемашин и танкеток шел исключительно силами дивизии народного ополчения. Этот танковый батальон был нештатный. Он не показывался командующему армии <зачеркнуто>. Здесь же мы получили до трех тысяч лошадей.
Таким образом в районе севернее Семлево шло перевооружение, укомплектование личным составом за счет пополнений из военкоматов и этапных комендатур, учеба. Мы практиковали откомандирование отдельных подразделений на некоторое время непосредственно на фронт для ознакомления с положением дел на фронте, и для того, чтобы немножко люди привыкли к боевой обстановке. По большей части отправляли к Ельне и Дорогобужу. Сколько раз отправляли, не могу сказать, но почти беспрерывно часть комсостава полков с бойцами и даже с материальной частью отправлялись для «обстрела». С фронтом держали тесную связь и подбирали в тылу все, что валялось из вооружения.
Офицерский состав начал поступать за счет ускоренного выпуска военных школ в 20-х числах июля. В районе Осташево поступило человек 80, а затем в районе севернее Вязьмы человек 120. Главным образом, это были лейтенанты и старшие лейтенанты. Прибывший комсостав в большинстве был назначен командирами рот, командирами батальонов. Старые командиры становились их заместителями, комиссарами и политруками.
Здесь же дивизия иногда выделяла отряды для прочесывания лесов в радиусе 80 км. Обстановка в районе Дорогобужа к сентябрю месяцу стала очень неспокойной.
22 августа, когда дивизия полностью переформировалась, перевооружилась, провели ряд стрельб из нового оружия, полностью его освоили, приказом фронта были переброшены на реку Днепр уже с боевой задачей. Нас перебросили для того, чтобы сменить 194 с.д., сибирскую, которая занимала оборону на р. Днепр. И мы ее сменили в ночь с 31 августа на 1 сентября. Она получила назначение в Ленинград.
Дивизии помимо участка обороны, указанного ей армией, пришлось занять участок 248 дивизии, которой командовал СВЕРЧЕВСКИЙ (ныне заместитель польского министра). 248 дивизия должна была грузиться в другое направление, и ее должна была сменить какая-то другая дивизия, и когда 248 основными силами снялась, и в это время немцы, начав выступление, захватили Казариновскую переправу по Днепру. Поэтому нашей дивизии пришлось занимать оборону указанного участка, и в то же время частью сил вести наступительные бои для того, чтобы отразить немцев и захватить Казариновскую переправу обратно.
Туда был брошен танковый батальон, большая часть 37 полка, который на обороне оставил только один батальон, а главными силами начал вести выступление на Казариново. Бой завязался 2 октября и примерно до 4 октября немцы держались непосредственно на Казариновой переправе. Превосходящие силы немцев с танками отбросили 37 полк за реку Вязьма, переправились, и часть сил 37 полка была окружена в районе Сельцо–Тройня. Здесь был убит командир полка Габайдулин, возглавляя контратаку одного из батальонов.
Некоторые подробности о его гибели. После того, как немцы захватили населенный пункт южнее Казаринова, Габайдулин взял на себя командование батальоном и, встав во главе роты, пошел в контратаку на противника. Начальник штаба, капитан Бубнов, его отговаривал. Габайдулин, между прочим очень горячий, пошел с ротой. Последние данные были такие, что его видели, когда он перелезал через забор. В это время сильный огневой налет минометный и автоматный, и он с забора свалился. На этом, собственно, все и кончилось. Потому что рота была брошена <зачеркнуто>.
Здесь были убиты командир и комиссар танкового батальона, и здесь покончил свое существование танковый батальон, попавший под удар танков немцев и его артиллерии. Кто в этом виноват, трудно сказать. Танковый батальон был весь уничтожен. С одной стороны, в силу того, что недостаточно были обучены танкисты. С другой стороны, в силу излишней храбрости Шансова, который всем батальоном бросился на переправу. Это была главная причина, потому что все танки были моментально сожжены немецкими снарядами.
Командование 37 полком было поручено начальнику оперативной части штаба дивизии майору ПОПОВУ, так как начальника штаба полка капитана Бубнова не оказалось. Часть полка около батальона была окружена в районе
Сельцо–Тройня. Возглавлял эту часть помощник командира полка по хозяйственной части тов. Бронштейн. Должен сказать, что он совершенно не военный человек, но вел себя исключительно отважно. Если бы теперь, ему дали бы Героя – он погиб. Я с ним лично держал связь по телефону.
4 октября мне по телефону звонит связист Алексеев, ополченец, которого я лично знал, так как он часто дежурил в штабе дивизии. Он звонит и докладывает: «Товарищ полковник, я тут сижу два дня и меня никто не сменяет». Я узнал от начальника связи, где этот Алексеев. Он оказывается как раз в этом окружении. Выходит, я имею связь с Бронштейном. Я ему говорю: «Ну, товарищ Алексеев, расскажи обстановку и свяжись с Бронштейном». Он говорит, что имеет связь с Бронштейном. Через этого Алексеева я держал связь с Бронштейном до вечера 6 октября. Они были окружены в деревне, в которой всего было несколько домиков. В сущности они были полностью блокированы немцами. Он меня спрашивал: «Что делать, товарищ полковник?». «Посылаю тебе помощь». Но помощь была очень небольшая. Несколько раз посылал два танка БТ с пехотой, но они ничего не могли сделать против превосходящих сил немцев, усиленных большим количеством танков.
По этой дороге (северному флангу дивизии) прошло около 250 немецких танков на Вязьму. Немцы уже здесь, а мы ориентируемся на запад и частично ведем бой с теми частями, которые прокатываются через нас.
В период боев со 2 по 7 октября 37 и 39 полками уничтожено два немецких пехотных полка и моторизованную пехотную дивизию немцев. Но мы несли потери такие: примерно 400 человек убитыми и 300 ранеными, каждый день
в течение 3, 4, 5 и 6 октября.
В то же время с Запада на нас стали отходить разрозненные части и соединения 19, 20 и даже 31 армий, которые отступали на двух направлениях на Холм-Жирковский и на Сумароково. Все-таки мосты у Белого Бора и у Сумароково мы держали, и через эти мосты мы принимали отходящие толпы народа. Дивизия частично пополнялась за счет этого. Например, 5.10, несмотря на такие
большие потери в дивизии, командир полка Пискунов доносит, что у него сейчас около 4000 народа. Откуда этот народ?
Приказано было так: на переправу всех отходящих пускать и сейчас же разворачивать и сажать в окопы. Мысль была смелая, но эта смелая мысль привела к тому, что если Пискунов 5 числа звонит и говорит «У меня 4000 тысячи человек», то утром 6 числа он звонит и говорит, что него всего полторы тысячи людей. Почти все ушли новые и увели часть моих людей.
Наиболее тяжелые бои вели 37 полк и частично 39 полк. Насколько я помню, 3 или 4 октября два батальона 38 полка были брошены в наступление вместе с командиром полка Ивановым. К исходу дня оно оказалось не совсем удачным, и командир полка, видимо, бежал в район, где мы были раньше – Поповская– Янково. И человек 40–50 с ним народа, полк бросил. Полком командовал <неразборчиво> начальник штаба Гофман? (капитан).
Мы все время остаемся здесь, ведем бои с противником, который теснит на правом фланге 37 полк, и одновременно ведем бои с противником, наступающим с запада.
Кому подчинялась дивизия? 3 сентября <ошибка: октября> сюда прибыл полковник Морозов. Приказано было подчиняться 19 армии, но получали приказания от командующего 19 армии, 30 и 32 армий. Причем распоряжения были самые противоречивые.
В районе Холм-Жирковский, это значит от нашего фланга километров в 5, была окружена фактически 101 моторизованная дивизия. Нам было приказано вести бой для того, чтобы облегчить ее положение и помочь ей выйти. Командир дивизии получил приказание наступать на северо-запад. Это было 8 октября. Одновременно, не помню, от какого командующего 19, 20 армий было приказание отходить частью сил в направлении Вязьма. В общем, дивизия получала ряд приказаний, противоречащих друг другу.
Эта неясность положения разрешалась тем, что в штаб дивизии прибыл теперешний маршал Советского Союза Конев, который отменил все распоряжения командиров, и, в частности, распоряжение генерал-лейтенанта БОЛДИНА. Созвал в ночь с 8 на 9 октября совещание в штабе дивизии. Кажется, было 6 или 7 командиров дивизий, отошедших на нашу дивизию и частично соседних, и дал распоряжение отходить оставшимся армейским группам тремя группами, из коих центральная, как одна из главных групп, возглавлялась командиром 13 дивизии Морозовым.
В состав этой группы входили: 13 дивизия, 101 мотострелковая дивизия, 53 танковая бригада (командир бригады полковник КОНУСОВ), 248 дивизия генерала Сверчевского и ряд других частей. Причем 248 дивизия должна была
присоединиться к колонне, возглавляемой полковником Морозовым после того, когда главные силы пройдут р. Вязьма в Иванниках. С центральной колонной шел и генерал-лейтенант КОНЕВ.
Когда подходили к Иванники, переправа оказалась занятой немцами. Колонна свернула вправо и пошла севернее в район Баранова, где не нашли командира 248 дивизии, которая должна была прикрывать переправу и правый фланг группы. Так как к этому времени дивизия понесла сильные потери от немцев, то в сущности у командира дивизии полковника Морозова осталось
примерно около полка с артиллерией, и где он был в это время с этим полком, неизвестно. Так как после переправы в районе Бараново уже под огнем немцев лично я получил приказание найти 248 дивизию и удерживать переправу до отхода всех частей армии, а главные силы колонны должны были пойти в направлении Ломы и далее (грубо говоря) станция Сычево. Тут я в течение полутора дней был оторван от дивизии.
Около 10 часов 9 октября 1941 г. я с комиссаром штаба т. Муравьевым нашел командира 248 дивизии и занял с ним оборону в районе Бараново–Иванники, ожидая подхода 38 полка, который отходил отдельно, в связи с тем, что он был оторван от всей дивизии, ибо фронт дивизии был 25 км. Часов в 12 от командира батальона 39 полка, отошедшего с большими потерями из района
Днепра, выяснил, что полк отошел мелкими отрядами, а командир батальона ГОЛОВАНОВ (?) остался с 40–50 бойцами. Он мне доложил, что полк отошел.
Я поехал с комиссаром штаба догонять дивизию, но догнать не мог, так как был уже отрезан и вынужден был возвратиться в 248 дивизию. Вместе с генералом Сверчевским начал отходить в направлении, указанном для всей колонны, то есть туда же на Ломы. 9 октября с 248 дивизией пошел в направлении отхода колонны полковника Морозова и 10 вечером нашел полковника Морозова
в село Лепешкино. От него узнал, что после того, как дивизия ушла от Вязьмы, проходя через село (не помню название) колонна попала под минометный огонь и вся колонна была, как он мне докладывал, разогнана, разбежались кто куда. Организованное движение было нарушено, и много личного состава ушло отдельными неорганизованными группами за исключением 37 полка, который возглавил майор ПОПОВ (мой начальник оперативного отдела). Мне командир дивизии сказал: «Ну, давай собирать дивизию!».
В общем, в течение 10 числа мне удалось во всех окружающих селах и районах стянуть тех людей, которые разбежались в районе Бортное–Зяблово и Павлово. 11 октября в большинстве подразделений полков дивизий люди были собраны, и дивизия была сосредоточена в районе Федоровка, 23–25 км северо-западнее Вязьмы.
Здесь нас собрал командующий 20 армией <ошибка: 19> генерал-лейтенант ЛУКИН, который рассказал обстановку и сказал, что эта группа (а в этой группе было примерно дивизий 8) сегодня ночью и утром 12 октября будет пробиваться через тактическое кольцо окружения немцев на северо-запад , прорывая заслон немцев у с. Богородицкое и р. Бодря, <неразборчиво> и далее на северо-восток в район станции Сычево. То есть основная цель, которую указывал Конев, оставалась прежней.
13-й дивизии была поставлена задача прикрывать действия по прорыву обороны на фронте: Починки – Лепешкино – Шутово – Ломакино – Годунов – Струйково – Костюково. То есть обеспечивать западный фас ударной группировки прорывавшихся войск. Командир дивизии решил, поскольку фронт большой, всю дивизию разбить на 2 участка: северный, который возглавил Морозов, и южный, который поручил мне.
По сути дела штаба не было. Начальник штаба оперативной части майор Попов командовал полком. Начальник разведчасти (сейчас подполковник) Зубенко стал командиром артиллерийского полка, помощник начальника опера-
тивной части стал командовать батальоном.
В течение 12 октября вели с немцами бои на указанном рубеже. Прорыв частей окруженной группировки в районе Богородицкое не удался.
Поскольку я был начальником штаба, поэтому, несмотря на то, что я возглавлял южный участок, я все-таки беспокоился о том, как действуют на севере, и потому все время курсировал Ростово – Ломакино – Шутово – Починки и наблюдал такую картину. И это рассказываю потому, что здесь я получил последние данные о командире полка Пискунове.
Идет бой. Метрах в 40–50 наблюдаю такую картину: бойцы варят картошку или сидят и пришивают пуговицы. И воевать не хотят. Командир дивизии, комиссар, потом приехали я и Попов, с револьверами в руках выгоним их, организуем из них роты и направляли в бой. Но что из этого получалось? Командир роты поведет их через лесок и опять у него останется человек 15–20. Остальные
рассеиваются. Должен сказать, что рассеивание происходило за счет того пополнения, которое мы получили из военкомата и тех групп, которые отошли на нас из отступающих дивизий. Из кадров ополченцев никто никуда не ушел. В основном они (ополченцы) полегли на Днепре.
К концу дня 12 октября в д. Федоровка вновь было получено распоряжение генерал-лейтенанта Лукина. Там же был и бывший командующий 32 армией генерал Вишневский. В общем, в Федоровке генерал-лейтенант Лукин собрал командиров и сообщил, что в ночь на 13 октября группа начинает прорыв не на северо-запад, а на юго-восток в направлении Лукьянов–Чепчугово с целью выйти через Пастика на Юхнов <неразборчиво> причем приказано было стянуть всю артиллерию в район д. Федоровка –Нарышево.
Лично я командира дивизии полковника Морозова видел еще раз в районе Шутова и наблюдал там такую картину. Видел я его вместе с комиссаром Тарасовым. Захожу в комнату, где находился полковник Пискунов, и являюсь свидетелем такого разговора:
– Где твой полк?, – спрашивает Морозов полковника Пискунова.
Пискунов был или морально убитый, или выпивши, боюсь сказать, но мне кажется вернее первое, чем второе.
– Где мой полк, я не знаю.
Тогда Морозов говорит:
– Тогда иди сам в атаку и забери Лепешкино.
И при мне Пискунов примерно с 15–20 солдатами и офицерами вместе с женой, уже пожилой женщиной (она была медсестрой), пошел в бой. На этом судьба Пискунова закончилась. По-видимому, погиб.
Между прочим в это время я встречался с секретарем партийного бюро Иванниковым, начальником полит. отдела... Командир и комиссар дивизии были без погон в красноармейской форме без знаков отличия. Иванников
и начальник полит. отдела ...говорили мне, что командир дивизии еще заранее решил, что надо спасаться отдельными группами.
– А где он?
– А вот.
Действительно он стоял около халупы. Я подбежал к нему.
– Как дела?
– Плохо, – отвечает Морозов.
–Ничего. Все будет в порядке.
– Все-таки, Павел Ефремович, – говорю я, – давай думать о том, чтобы собрать дивизию в кулак, потому что она у нас разбросана на 20 км. Фактически у меня один батальон лейтенанта Чередниченко, остальные силы с бору да с сосенки.
Он мне сказал на это:
– Ладно. В Нарышеве увидимся вечером.
– Слушаюсь.
Повернулся, а он поехал на машине, и больше я его не видел.
Прорыв на Лукьяново–Чепчугово ночью не удался. По всей дезорганизованной массе пронесся один клич: «Спасайся, кто может!». Конечно, неофициально. Потому что официально был приказ прорваться.
Сам я лично утром 13 октября во главе с остатками дивизии решил идти в направлении Ломы, затем Сычево. У меня были: один батальон Чередниченко, старшего лейтенанта, человек 40–50 дивизионной школы, человек
40 артиллеристов пеших и человек 60 с 39 полка. Я вышел с этими остатками, а командир дивизии, как мне докладывали позднее, ушел с комиссаром и еще с ними два человека. По данным, которые я имею от Тарасова, они пошли группой в четыре человека. Никакой разведки не вели, и, как говорил Тарасов, нарвались на немцев, причем нарвались в упор на автоматчиков, автоматчики якобы выстрелили, Морозов упал убитый, они взяли труп и отнесли в деревню.
Но логически я рассуждаю так. Если они нарвались на автоматчиков, те начали стрелять, конечно, трупа они не взяли, а спасались, давай бог ноги. Помоему дальнейшая судьба Морозова такова: как он упал, так и остался лежать. А Тарасов вышел.
Упустил сказать, что в районе Лепешкино я от командира дивизии получил указание все приказы сжечь. Приказы были сожжены, печать я лично уничтожил. Со мною остались несколько документов служебного порядка – два или три – и личные свои документы остались.
Почему дивизия не вышла как дивизия? Еще числа шестого июля до выхода дивизии из Москвы, командир дивизии Морозов был у меня в Москве на квартире и разговаривал с женой. Он заявил ей: «Ну, мы пропали». Я говорил:
– Слушай, Павел Ефимович, почему ты думаешь, что мы пропали?
– Нет, мы пропали. Мы ведем не такую тактику, нам нужно вести тактику партизан.
Другими словами говоря, еще не выступая на фронт, Морозов был заражен идеей партизанской борьбы, или, вернее говоря, неверием в наши силы. Должен вам сказать, что еще в Осташковском районе он эту тенденцию прививал комсоставу, т.е. командирам полков и начальнику оперативной части. Во всяком случае у Морозова была такая установка, что вести организованную войну с таким народом, как ополченцы, нельзя <…>.
Я повторяю, к 13 числу в дивизии было до тысячи человек. Со мной пошло человек 250. Попов вывел человек 800. Попов возглавил группу, которой командовал Морозов. Между прочим, Морозов считал его очень плохим командиром, что не совсем верно.
Если бы было соответствующее распоряжение командира дивизии соединяться, можно было бы соединиться…
Попов пошел на юг с севера, а я пошел с юга на север. Я выполнил поставленную задачу идти на Ломы и далее на Сычево. Если бы командир дивизии в Лепешкино не паниковал, если бы мы вышли хоть немного в другом составе, дивизия вышла бы на переформирование и стала бы существовать.
13 октября 1941 г. в 7 часов утра дивизия перестала существовать.
Я вышел сюда и получил назначение в 5-ю армию (начальником оперативной части у Говорова) и действовал в том же направлении.( неразборчиво, Вязьма)
Назначение Пискунов получил 15 июля, но полка не принимал, потому что он тоже был в запасе и в народное ополчение его не хотели пускать, так как он был командиром кавалерийского полка. Приказ был подписан в день нашего выхода из Москвы.
Израйлевич ушел командиром запасного полка 32-й армии.
Ростокинская дивизия. Воспоминания, письма, биографии / Сообщество родственников ополченцев 13-й Ростокинской дивизии народного ополчения г. Москвы : сост. Никулина Г. В., Пименова Л. ., Попов А. Г., Юшинский Ю. Т. Москва: б.и., 2019. С.397-408