Из Стенограммы беседы с тов. Ивиным И.А. (Сектор истории Великой Отечественной войны Института истории АН СССР, 26 февраля 1947 г.)

Из Стенограммы беседы с тов. Ивиным И.А.  (Сектор истории Великой Отечественной войны Института истории  АН СССР, 26 февраля 1947 г.) -

Автор: Ивин Иван Андреевич

ИВИН Иван Андреевич. До войны работал главным агрономом в Наркомземе Союза в Управлении юга. За несколько дней до войны приехал из командировки из Одесской области. Это было начало июня. На полях зрел прекрасный урожай: прекрасные хлеба, сахарная свекла, овощи, травы. Машинно-тракторные станции усиленно готовились к уборке урожая, ремонтировали комбайны, 
молотилки, жатки и другие технические средства. Ожидали богатого, невиданного урожая.

   Я имел специальное задание от наркома земледелия тов. Бенедиктова провести обследование Хощеватской МТС Гайворонского района Одесской области с целью изучения опыта этой МТС по наведению культуры и порядка в МТС. Это было новое движение с участием жен специалистов машинно-тракторных станций,   жен   бригадиров,   трактористов   по   превращению   МТС   в   культурные образцовые предприятия. И женщины этой МТС проделали огромную работу. Привели в порядок усадьбу МТС, разбили дорожки, насадили клумбы цветов, посадили деревья. В самой МТС навели большой порядок, чистоту, чего до сих пор не было во многих МТС, а также на нефтебазе и мастерской МТС и, что особенно   важно,   в   тракторных   бригадах.   Как   известно   тракторные   бригады весь весенне-летний период проводят в поле и живут в тракторных будках-вагончиках. Создать для них культурные бытовые условия имело большое значение для повышения производительности и качества их работы. Эти женщины 
провели в этом отношении большую работу. 
   Что конкретно они сделали? В каждом тракторном вагончике они обеспечили хорошие постели, чистые полотенца, одеяла, подушечки, поставили столики, умывальники, мыло, полотенца. В ряде вагончиков были души. 
   Был наведен порядок и в смысле приготовления и приема пищи. Были поставлены   радиоприемники.   Словом,   были   созданы   хорошие   условия   для   работы наших трактористов, которые решают судьбу урожая. Такая работа была проведена,   повторяю,   группой   женщин   и   жен   работников   МТС,   бригадиров и   даже   председателей   колхозов   по   инициативе   райкома   партии   и   партийной организации этой МТС. Этому движению наш Народный комиссариат земледелия   придавал   большое   значение,   и   мне   было   поручено   изучить   опыт   работы этой МТС и доложить руководству, что и было сделано. 19 июня в Москву приехала группа делегатов женщин Хощеватской МТС в составе жен директора этой МТС, главного агронома, бухгалтера и других, в числе пяти или шести человек во главе с секретарем райкома партии. 
   На коллегии наркомата земледелия был наш доклад. Коллегия была крайне   обрадована   и   удовлетворена   работой   этой   МТС   по   наведению   порядка, одобрила работу этой МТС и жен специалистов, утвердила их всех участниками ВСХВ, наградила их медалями золотыми и серебряными за работу и премиями.  К глубокому огорчению после двухдневного пребывания их в Москве 
была объявлена война и в течение двух недель они не могли из Москвы выбраться. 
   22 июня после выступления тов. Молотова мы все были вызваны к народному комиссару земледелия. Народный комиссар обязал нас провести ряд конкретных   практических   мероприятий,   связанных   с   уборкой   урожая   и   работой в условиях военного времени. Эти мероприятия были в срочном порядке разработаны и представлены руководству наркомата для утверждения.                 На следующий день, 23 июня, значительная часть работников оставили Наркомзем, так как были призваны в ряды армии. 
   Через несколько дней, видимо, по указанию правительства, часть Народного комиссариата земледелия должна была эвакуироваться в г. Омск. 3 июля мне был выдан документ на выезд из Москвы в г. Омск. Я был назначен начальником эшелона Наркомзема Союза. 
   Но  после   выступления   тов.   Сталина   3-го   июля   4-го   числа   я   был   вызван в партийный комитет нашего наркомата и затем в райком партии, где в связи с выступлением тов. Сталина был поставлен вопрос об организации народного ополчения. В этом отношении коммунисты должны были показать пример другим людям в необходимости защиты Родины, не считаясь ни с возрастом, ни с каким другим положением. 
   Хотя я имел броню как специалист на случай мобилизации, когда встал вопрос о необходимости защищать родину, я дал свое согласие пойти добровольно в ряды народного ополчения. Прямо из райкома я пошел в часть, которая помещалась   на   Ярославском   шоссе   в   школе.   Успел   зайти   домой,   взять   вещи необходимые: плащ и другие. 
   Вместе   со   мной   из   нашего   наркомата   вступил   в   народное   ополчение   еще ряд   товарищей,   в   том   числе   НУДОЛЬСКИЙ   –   начальник   управления   вузов, СЕДЕЛЬНИКОВ,   Илья   –   начальник   племзаготконторы,   КИРИЛЛОВ   –   на- 
чальник племенного отдела управления животноводства, СУКАЧ – начальник отдела нормирования заработной платы Наркомзема Союза и ряд других товарищей, фамилии которых не смогу вспомнить. 
   Названные товарищи были назначены политруками нашего полка, два инструкторами политотдела полка. Т. Седельников и Кириллов были назначены политруками: один 5-й, другой 6-й роты 2-го батальона 37-го полка. Нудольский и Сукач П.В. – инструкторами политотдела полка. 
   С 4 по 8 июля в здании этой школы (№ этой школы не помню) происходило формирование нашего полка. 
   Командиром   дивизии   был   назначен   полковник   МОРОЗОВ.   Комиссаром дивизии   был   назначен   ТАРАСОВ   Георгий   Георгиевич.   Командиром   нашего полка был назначен майор Кубайдулин (ГУБАЙДУЛИН), по национальности татарин, участник Финской компании, орденоносец. Комиссаром полка был назначен СУТЯГИН – бывший секретарь партийной организации завода «Калибр». Таково было руководство. 
   Я   был   назначен   сначала   политруком   пулеметной   роты   2-го   батальона,   впоследствии   был   назначен   комиссаром   1-го   батальона.   Руководство   нашего   батальона возглавил старший лейтенант БЕДРАК, о судьбе которого я ничего не знаю. 
   Когда   пришли   в   школу,   застали   только   командира   полка   ГУБАЙДУЛИНА   и   комиссара   полка   СУТЯГИНА.   В   нашей   роте   командира   еще   не   было и в других ротах то же самое – командиров не было. Мне пришлось принимать участие в формировании нашей роты, а также в формировании других рот и всего полка. 
   6–7-го числа прибыли молодые офицеры – лейтенанты и старшие лейтенанты, по моему, Рязанского пехотного училища, в том числе БЕДРАК, командир нашего батальона и ряд других командиров, фамилии которых не могу вам назвать. Это были молодые товарищи, многие из них в комсомольском возрасте, многие из них вступили в партию уже в армии, которые еще не имели большого жизненного и военного опыта и в большинстве своем не закончили пехотного училища. Вместо положенных двух лет они пробыли там полтора года. 
   Из   состава   наших   ополченцев   также   нашлись   опытные   товарищи,   в   частности    командиром      1-го  батальона    был   назначен   бывший     работник    завода «Калибр» КАНОНОВИЧ и командиром 5-й роты тоже был назначен из ополченцев   <неразборчиво>   –   это   опытный   товарищ,   в   возрасте   45   лет,   в   звании старшего лейтенанта. 
   Командиры   взводов   первое   время   были   подобраны   тоже   из   состава   ополченцев, в прошлом служивших в армии, но по своему возрасту освобожденных. 
   Возраст ополченцев был от 17 до 60 лет. 
   По   специальности   люди   были   самых   разнообразных   профессий,   начиная от рабочих завода «Калибр», которые составили целый батальон. Много было кустарей   различных   артелей,   служащих   учреждений,   входящих   в   этот   район, в частности нашего Народного комиссариата земледелия, Наркомата торговли с нами по соседству и других наркоматов – специалисты, инженеры, агрономы,   научные   работники,   экономисты,   историки,   работники   искусства,   артисты. Такой был состав. Были военные, но в большей части люди были слабо подкованы в военном деле.    

 4 по 8 июля ушел главным образом на сбор людей, на их распределение по ротам, по взводам, на подбор командного состава. Здесь мы даже не получили никакого вооружения и обмундирования. 
   Надо отметить, что в момент формирования дивизии и полка у нас не было никаких медицинских комиссий, и народ принимали без всякого медицинского осмотра. Это было существенным недостатком, который впоследствии привел к необходимости освобождения части ополченцев по состоянию здоровья. Были люди, которые имели большие грыжи, не имели зубов, имели плохое зрение и ряд других болезней, которые не давали им возможности быть полноценными бойцами. 
   Они не отказывались идти, но когда пришлось совершить первый переход от Москвы в первое место расположения, а затем из Волоколамска в Вязьму, многие товарищи сразу почувствовали, что им трудно. Они предполагали, что им   придется   нести   только   функции   охраны,   но   впоследствии   дело   приняло иной оборот. 
   8 июля вечером в 6 часов выступили из Москвы. О том, что мы выходим из Москвы совсем был предупрежден только командный состав. Никому не рассказывали, даже ближним родственникам, что мы выходим из Москвы, чтобы не вызывать лишних слез и волнений. Поэтому всем заявили, что мы уходим, а завтра будем обратно. Но это было не так. Мы ушли и ушли надолго. 
   Итак, 8 вечером наш полк в полном составе выступил из Москвы. Прошли мы   километров   20–25.   Остановились   около   станции   Сходня.   Расположились там в лесу. 
   Пробыли мы в этом районе дней десять – с 8 по 18 июля. Эти 10 дней ушли на вооружение полка и на обмундирование. Здесь были начаты военные занятия, политические беседы. Получали сводки Совинформбюро, проводили тревоги.                                                                     

   Здесь   была   выстроена    первая   оборонная    линия,    был  вырыт    ряд  окопов и проводилась военная учеба, совершенно конкретная в условиях военной обстановки. 
   Все товарищи получили обмундирование: белье, сапоги, гимнастерки, шинели, пилотки и получили вооружение. 
   Вооружение было очень пестрое и смешанное. Вместо отечественных винтовок получили винтовки польские и, кажется, французские, вместо русских пулеметов     получили    пулеметы     бельгийские    и  французские,     отечественных 
пулеметов у нас не было. Минометы тоже были иностранных фирм, вероятно трофейные. Наш командный состав здесь не имел даже револьверов, только несколько позже они были получены. Но этого вооружения было достаточно, для того чтобы начать военную учебу. Совмещали военную учебу и рытье окопов. Была такая обстановка, что мы должны были готовиться форсированным по- 
рядком, чтобы каждый умел владеть оружием, поэтому, повторяю, надо было сочетать военную подготовку с постройкой оборонительной линии. 
   Таким образом, в районе Сходни, если не ошибаюсь, была нами построена первая оборонительная линия. После этого по указанию, по-видимому, из армии или дивизии, наш полк 18 июля поездом после небольшого марша был отправлен   в   Волоколамск.   В   Волоколамске   мы   пробыли   немного,   не   больше недели. Были мы от Волоколамска на расстоянии 7–8 километров. Здесь нами была   построена   вторая   оборонительная   линия   такого   легкого   типа,   главным образом     окопы,   никаких    противотанковых      рвов  мы   здесь  не  делали.   Были вырыты   окопы   и   построены   легкого   типа   доты.   Здесь   также   проходила,   как и в первом нашем пункте, военная и политическая подготовка бойцов. 
   Числа   24   или   25   июля   получили   приказание   полку   отправиться   в   район Вязьмы. На сей раз мы уже шли пешком. 
   Какое настроение было у ополченцев? Настроение у всех было приподнятое. Первый путь до Сходни был пройден сравнительно легко, правда кое-кто натер мозоли, потому что не было соответствующей обуви, но каких-нибудь просьб, мне де тяжело, или жалоб со стороны бойцов не было. Настроение было боевое, здоровое, хорошее у большинства людей. С нами было несколько подвод. Кому было тяжело идти, сажали на подводы. 
   В   первый   период   нашего   пребывания   в   Химкинском   районе   настроение было также приподнятое, даже бойцы заявляли командованию, мне в частности, почему мы тут задерживаемся, когда получаем сводки, что враг движется с   такой   быстротой?   Зачем   нас   собираются   использовать   на   рытье   окопов,   на несение охраны? Давайте скорее на фронт, для того чтобы быть полноценными бойцами для защиты Москвы. Это настроение особо проявилось в тот период, когда мы были под Вязьмой. Там бойцы буквально требовали. «Что такое, враг берет Киев, Минск, а мы сидим без всякого движения». На политбеседах, на 
митингах, в частности мне как комиссару батальона были такие требования заявлены, почему здесь сидим, почему не получаем приказа идти в бой и т.д. 
   27–28 июля наш полк получил приказание прибыть в район с. Таратоново, где расположился штаб полка. Наш батальон был расположен в районе Кочетовского райсовета Вяземского района Смоленской области. О расположении других батальонов не скажу. 
   Мы находились в этом районе конец июля, весь август и более чем две декады сентября – в общем, около двух месяцев. В этом районе строили очень сильные,   мощные   оборонительные   линии,   состоящие   из   противотанковых   рвов, проволочных заграждений, противотанковых укреплений и т.д. 
   Что можно сказать о наших бытовых условиях? В смысле снабжения народ обеспечивался неплохо, люди получали хорошее питание, достаточно калорийное. Были организованы кухни, выделены повара. Питались мы три раза в день: завтрак,   обед   и   ужин.   Люди   получали   мясо   по   установленной   норме,   жиры, хлеб неплохого качества и т.д. Народ был в неплохом физическом состоянии. 
   У нас был создан свой полковой оркестр, свой полковой ансамбль. Нашелся даже свой композитор. Устраивали передвижные концерты. Приходили регулярно газеты. Было организовано соревнование между взводами и ротами на лучшего бойца, на лучшую политическую подготовку командованием нашего полка. Наш батальон считался, между прочим, на хорошем счету. 
   В это время особенно тяжело было нам – политработникам. Мы получали сводки Совинформбюро, которые были обязаны зачитывать бойцам и не только   зачитывать,   но   суметь   объяснить   их   правильно.   Вначале   не   писали, какой город взят, а писали г. К., г. М. Приходилось догадываться. Много было разных   вопросов   со   стороны   бойцов,   в   чем   дело,   почему   такое   положение? Приходилось   давать   официальные   ответы,   которые   давались   в   печати,   что враг воспользовался моментом внезапности, страна наша не собиралась воевать и наша армия не была отмобилизована и т.д. Отсюда делались соответ- 
ствующие   выводы,   чтобы   не   создавать   паники,   растерянности,   а,   наоборот, поднимать настроение людей. 
   Несмотря на такое положение, это вызывала со стороны большей части бойцов и командного состава буквально чуть ли не требование – скорее идти в бой, почему мы два месяца роем окопы, занимаемся подготовкой, когда решается судьба   нашей   родины.   На   это   приходилось   отвечать:   «Товарищи,   когда   нужно будет, мы получим приказ со стороны руководства нашей дивизии, а сейчас нужно   готовиться,   приобретать   необходимый   военный   опыт,   которого   у   нас еще мало». 
   Надо сказать, что эти два месяца принесли большую пользу с точки зрения накопления   военного   опыта,   военной   сноровки,   выносливости.   Очень   часто ночью проводили тревоги, которые имели целью проверить бдительность нашего   командного   состава   и   всех   бойцов,   а   также   состояние   нашей   разведки. Делались   эти   проверки   секретно,   неожиданно.   Полагалось   по   уставу,   чтобы в течение 5 минут бойцы по тревоге были готовы идти в поход. Чуть ли не раз в   неделю   такие   проверки   проводились   по   каждому   взводу,   по   каждой   роте. На эти проверки или тревоги приезжали и командир полка, и комиссар полка, и даже, кажется, однажды были от дивизии – МУСАТОВ и Тарасов. 
   В первые дни во время этих тревог многие бойцу вместо 5 минут выходили позже из блиндажей к месту сбора, у некоторых или ботинки не в порядке, мешок не в порядке, или какие-нибудь вещи забывали и т.д. Последующие тревоги показали, что народ, когда ложился спать, находился в полной готовности,   мешок,   оружие   и   другие   вещи   клали   около   себя.   Огня   никакого   жечь 
не разрешалось. По сигналу быстро поднимались в полной боевой готовности. 
   Надо   отметить   еще,   что   наряду   с   военной   подготовкой   и   участием   в   постройке оборонной линии наши части оказывали большую помощь местным колхозам в уборке урожая, потому что значительная часть мужчин из колхозов ушла в армию, остались одни женщины, главным образом старики и подростки. Настроение у женщин, конечно, было неважное в связи с тем, что мужья ушли, сыновья ушли, другие близкие родственники ушли в армию. Надо было оказывать помощь в уборке урожая. Выделяли почти ежедневно часть людей на уборку урожая хлеба, обмолот хлеба и его вывозку. Это тоже была важная задача наших частей. 
   В   начале   третьей  декады    сентября   месяца    нашему    командованию      полка и дивизии в целом был дан приказ о занятии новой оборонной линии в связи с прорывом фронта на этом участке противником. 
   Эта линия проходила по берегу р. Днепра, с одной стороны, и на стыке р. Вязьмы,   с.   Стешино   и   несколько   дальше   –   на   Княжино,   район   со   стратегической точки зрения очень важный – надо не пропустить противника с этой стороны, потому что это угрожало взятию Вязьмы и основных важных коммуникаций. 
   Шли мы пешком. Поднялись рано и за ночь прошли до 30 километров. Рано утром мы были в этом районе. 
   Транспортом мы были обеспечены очень плохо. У нас было всего две машины, поэтому приходилось пользоваться конным транспортом, который брали у колхозов для перевозки боеприпасов, вооружения, продуктов, кухни. 
   24–25   сентября   расположились   на   этой   новой   оборонной   линии.   Линия была неплохо укреплена. Были выстроены хорошие доты цементированные, но часть окопов нам пришлось снова рыть и строить ряд новых точек. 
   Мы   оказались   почти   в   зоне   военных   действий   и   впереди   слышали   артиллерийские выстрелы. И на второй-третий день немцы стали прощупывать нас с воздуха путем разведки, окружения наших частей. По-видимому, противник готовился к наступлению на этом участке. 
   27–28 сентября было первое боевое крещение, когда вся наша новая линия, где мы расположились, подверглась сильной воздушной бомбардировке. 
   Эта   линия   до   нас   была   занята   другими   частями   какой-то   другой   дивизии. 
Они освободили эту линию, сами ушли на другой участок, на какой, боюсь сказать. Когда мы пришли, линия была совершенно свободна. 
   27–28   нас   впервые   с   воздуха   обстреляли   из   пулеметов,   и   было   брошено большое количество тяжелых бомб разной силы. В эту бомбежку был убит ряд товарищей, в том числе был убит командир 4-й роты нашего батальона лейтенант КОЛЕСНИКОВ Владимир, комсомолец, из Винницкой области, там же нами похороненный. Осколок попал в полость живота, и он даже не издал ни 
одного   звука.   Был   убит   ряд   товарищей,   которые   находились   в   поле   во   время перехода с линии нашего расположения в штаб полка. Был брошен ряд бомб в штат полка. Была разбита наша кухня и убит ряд бойцов, которые находились в хозяйственном взводе. 
   В конце месяца наш полк получил приказание дивизии пойти в наступление в связи с прорывом фронта противником. 
   Часть   наших   сил,   одну   роту   мы   оставили   на   берегу   Днепра   и   Вязьмы   для обороны этой линии, а остальные силы были переброшены на другой участок, на другую сторону р. Вязьма (Холм-Жирковский район Смоленской области). Ночью наш 37-й и 38, 39-е полки нашей дивизии были переброшены на этот участок фронта. 
   Район нашего наступления было село Михалково (?) от Стешнева километрах в десяти. Там была построена до нас небольшая оборонная линия, и мы заняли   эту   линию.   Собственно,   мы   ее   даже   не   заняли,   а   тотчас   же   получили приказ пойти в наступление. 
   Часов в семь утра, вероятно, 30 сентября наш батальон прополз пешком до трех   километров,   для   того   чтобы   не   быть   обнаруженным   противником.   Подошли к лесу и почти вплотную встретились с противником. Это уже было часов девять утра, было уже светло. Противник нас быстро обнаружил с воздуха. У немцев были большие авиационные соединения. К сожалению, наша дивизия авиации не имела. Было 8 или 10 небольших танкеток. Артиллерии в нашем полку почти не было, очень мало было минометов. Шли мы главным образом с пулеметами и винтовками. 
   Часов в 10 завязался большой бой между нашими частями и частями противника. Бой продолжался часа четыре. Особенно сильный огонь был из минометов. Тут мы имели некоторые потери, часть товарищей были убиты и большая часть ранены. 
   К вечеру наша часть должна была снова занять этот рубеж, потому что противник продолжал стремительный натиск. 
   Ночью 1 октября состоялось заседание штаба нашего полка с участием командного состава других частей, которые были расположены в этом же районе. Получили снова приказание занять нашу линию обороны. Заняли эту линию обороны, которая подходила к передней части этого села, на возвышенности. Я   находился   в   одном   пулеметном   гнезде,   где   было   четыре   пулемета   нашей роты. Со мною был командир взвода, командир батальона находился на другом участке линии. 
   Рано   утром   мы   заняли   свои   позиции,   и   как   только   рассвело   (немцы,   как вы знаете, ночью почти не воевали), немцы снова с воздуха открыли сильный воздушный   огонь.   Посыпались   на   нас   бомбы,   открылся   сильный   ружейный 
и   пулеметный   огонь   со   стороны   противника.   Наши   части   очень   упорно   дрались. Истребительный взвод, который был вооружен одними бутылками с горючей смесью, буквально на расстоянии 200 метров от меня подбил пять немецких   танков,   чем   несколько   задержали   продвижение   противника.   Получилась некоторая пауза, но остальные танки пошли по ложбине, по лугу и пытались обойти   наши   части   и   с   правого,   и   с   левого   фланга.   Я   со   своим   взводом   оказаклся почти   в   полукольце.   Пулеметные   ленты   кончались,   оставалось   две   или три   ленты.   Был   ранен   один   мой   пулеметчик.   Положение   создалось   тяжелое. 
Я дал указание моему подносчику патронов связаться с командованием батальона или полка, доложить о положении и обеспечить подноску патронов к пулеметам. Он не успел выйти из нашего пулеметного гнезда, прошел не больше сотни метров, как был ранен в руку, вернулся обратно. Тогда я послал своего связного – комсомольца, москвича, 18 лет. Звали его Владимир, фамилии не 
помню.   Замечательный   боец,   верный   патриот.   Он   был   убит   за   150   метров   от нашего   гнезда,   по-видимому,   немецкими   «кукушками»-снайперами,   даже   ни одного звука не подал. Бросать окоп я не решался. Приказал командиру взвода 
Яковлеву,   лейтенанту,   немедленно   сообщить   командованию   об   обеспечении нас патронами. Лейтенант Яковлев тоже был ранен в ногу по дороге невдалеке от нашего гнезда. 
   Выйдя из пулеметного гнезда, я увидел, что нас окружают эсесовские части, с левой и с правой стороны. Мы бросили гранаты, чтобы дать себе возможность выйти из пулеметного гнезда, пробраться в лощину и таким образом выйти. Это нам удалось сделать. Почти весь наш пулеметный взвод, кроме одного раненого, которого мы вытащили в лощину и о дальнейшей судьбе которого я не знаю, вышел, чтобы связаться со своими частями. Части наши к этому времени уже рассыпались, и трудно было найти. Командование было дезорганизовано, все части смешались. 
   Задача нас всех командиров и политработников, которые остались, – обеспечить сбор всех наших частей, из расстановку уже на новой линии обороны оказывать сопротивление противнику, не давать ему двигаться дальше. 
   День ушел на передвижку на новую линию обороны. Мы отошли и остановились на новом участке в с. Княжино. Вечером в с. Княжино состоялось совещание штаба, но, к сожалению, не было основного руководства дивизии – Морозова, Мусатова, не было Тарасова и других. Командир полка, как мне после сообщили, был убит и как будто бы был ранен Сутягин. Собрались: по- 
мощник нач. штаба майор ЧЕТВЕРИКОВ, секретарь партийного бюро дивизии ЗАМОРИН и ряд других командиров. Радиосвязь с командованием армии была прервана, поэтому никаких указаний получить не могли. 
   На   этом   совещании   штабом   было   принято   решение   занять   новую   линию обороны на другой стороне с. Княжино. Рано утром нам было предложено обеспечить   рытье   окопов   и   занять   эту   линию   обороны.   Тут   же   рано   утром   приступили к этой работе: окопы вырыли, и линия была занята. Но, как оказалось впоследствии,   противник   форсировал   р.   Вязьму   с   другой   стороны   и   подходил к штабу нашего полка и нашего батальона. Большого боя на этом участке не было. Противник продолжал двигать вперед. Села полыхали в огне, стоял страшный крик, рев скота. 
   В связи с таким положением помощник начальника штаба майор Четвериков предложил мне немедленно пробраться в зону нашего полка, обеспечить эвакуацию всех документов, имущества полка и батальона оставшимися силами нашего полка и другими частями, которые к нам присоединились, отходить и, если потребуется, оказать сопротивление. 
   Я немедленно перебрался в эту зону, где адъютант нашего батальона сообщил, что штаб в большой опасности, так как противник находится буквально в нескольких сотнях метров, принимайте меры. 
   Мне пришлось, поскольку не было командира батальона и полка, взять командование в свои руки, объединить все части наших рот, которые там остались и части других полков, и силами одного батальона пойти в наступление на прорвавшиеся части противника с той стороны р. Вязьмы. 
   Наступление сначала пошло успешно, противника отогнали. Взяли мы человек до 50 в плен. Немцы большое количество людей потеряли убитыми. Был убит один из их офицеров, командир роты или командир взвода. Много было раненых, но нам некогда было считать наши потери – мы должны были двигаться вперед. Отогнали мы их почти до р. Вязьма. Вязьму взяли обратно, нанесли большие потери противнику. 
   Но тут сказали наши недостатки: части были дезорганизованы, боеприпасы выходили. 
   Я шел в первой линии наступления и часа в три дня 4 октября у меня была сбита каска. Глаз был поранен и голова разбита. Лейтенант нашего взвода ЗАХАРОВ отволок меня в низину, в кусты, сделал перевязку. Я дал приказание старшему   лейтенанту   немедленно   принять   командование   и   продолжать   наступление, а сам уже выбыл из строя. Но поскольку ноги могли ходить и руки не были повреждены, дополз с помощью этого лейтенанта до штаба 3-го батальона. Там дал указание немедленно принять меры и подбросить боеприпасы для оказания сопротивления противнику, а сам был доставлен на машине в медсанбат нашей дивизии. Оказалось, что медсанбат уже был эвакуирован, поэтому   я   и   другие   товарищи   не   были   в   медсанбате   приняты.   Нам   предложили:    уезжайте    в  первый   попавшийся      полевой   госпиталь.    Отправили     нас в д. Третьяково. Приехали в этот полевой госпиталь. Его тоже не оказалось, он тоже был эвакуирован. Идите сами. Что найдете, зовите на помощь. С помощью   одного   работника   какого-то   ЦК   мы   дошли   до   села,   которое   проходили, когда шли из Волоколамска в Вязьму. Там оказалось большое количество таких раненых бойцов. Медработники там мне и другим оказали первую помощь.   Здесь   нам   сообщили,   что   мы   находимся   в   окружении.   Вязьма   уже была взята. 
   Это было 6 или 7 октября. Три дня находился в этом селе. Потом всех, кто не мог ходить, погрузили на машины, те, которые могли двигаться, пошли пешком. Прошли километров двадцать и были обнаружены противником с воздуха. Вечером часов в 8–9 завязался сильный бой с противником. Бой продолжался часа два. 
   Сил у нас было немало, даже была артиллерия, но поскольку не было единого командования, не было должной организованности, а немцы точно определили путь нашего продвижения, прорваться нам не удалось. Тогда группа товарищей в количестве 30 человек решила выйти из окружения. В течение 10 дней мы прошли километров сорок, главным образом лесом. Двигались ночами по 
направлению на восток. Идем. Кругом были уже немцы. 
   И вот на одном из участков, когда леса стали уже кончаться, мы были схвачены противником. Завязался последний большой бой. У нас тяжелого оружия не было, были только ручные гранаты и винтовки. Побросали ручные гранаты, потом открыли стрельбу, но это нас не спасло. 
   Оставалось два выхода: или кончить с собой, или искать другой возможности быть полезным своей стране. Короче говоря, я и другие товарищи оказались в плену. 
   Дальнейший путь был такой. Привезли нас в Вязьму. В Вязьме в тот момент было больше 25 тысяч наших пленных. Помнится большое количество наших ополченцев.   В   Вязьме   встретил   тов.   Каноновича,   командира   1-го   батальона 37-го с. п., связного командира нашего полка с завода «Калибр» ВЕСЕЛОВА. Больше никого не встречал из нашего батальона и нашего полка. 
   В Вязьме были жуткие условия, период неописуемых страданий: голод, холод, издевательства, массовые заболевания среди военнопленных и огромная смертность. Ежедневно хоронили по 200–250 человек. Первые дни мы не получали абсолютно никакого питания. Питались буквально, что попадется, даже воды не давали, пили из помойных ям. 
   12 ноября мы были перевезены в Смоленск. 14 ноября мы были в Смоленске в разбитом здании медицинского института. Помещались в подвале в холодных жутких условиях. Условия такие же тяжелые, как и в Вязьме, такая же смертность.   В  смоленском     лагере   встретил   многих   наших    ополченцев.    Встретил одного   нашего   юриста   из   Наркомзема   Союза   тов.   НИКИТИНА   Александра Никитича. Он умер в этом лагере от голода. Какой-то мерзавец сообщил, что он якобы еврей. Его вызвали в комендатуру, побили крепко, после этого через 4–5 дней он умер. Встретил также нашего инспектора НКЗ СССР МАСЛЕНИ- 
КОВА Ивана Федоровича, заболел он тифом и ушел в госпиталь, после чего я его не встречал. В середине ноября я заболел тифом. Два месяца лежал в тифозном госпитале, каким-то чудом выжил. 
   17 апреля мы были отправлены эшелоном из Смоленска в Двинск на пересыльный пункт русских военнопленных. Пробыли здесь две недели. Через две недели были отправлены эшелоном в Германию. 
   По   пути   следования   эшелона   в   Западной   Белоруссии   в   районе   Свенцяны 627 пленных убежали. Месяц партизанили, бродили по лесам Западной Белоруссии в районе Свенцяны и в Мядвилском (Мядельском?) районе. Цель нашего побега была – или соединиться с партизанами, или пройти к линии нашего фронта, предполагали, что линия нашего фронта будет двигаться вперед, и мы сможем   пробраться   к   своим   частям.   Но,   как   оказалось   впоследствии,   линия этого фронта стояла два года на одном месте. Мы находились в районе польско-литовских сел, останавливаться в которых было нельзя, так как население в большей части враждебно относилось к русским. Нам надо было выти в районы русских сел. Прошли около 200 километров и на одном участке попадаем под новый арест.

   Я был схвачен местной полицией, когда входил в польский хутор Белый Гай. Был арестован, посажен в каталажку. В ночь на 31 мая 1942 г. вместе с другими военнопленными, которые были арестованы в том же районе, был отправлен снова в Германию. 
   С 4 июня 1942 г. по 8 апреля 1945 г. находился в Германии в лагере военнопленных в районе Франкфурта-на-Майне г. Вормс на Рейне. В последний год я был переброшен в другой лагерь военнопленных в 20 километрах от Бремена, где нас освободили английские части 8 апреля 1945 г. На сборном пункте по репатриации русских граждан – военнопленных и заключенных, собрали наших людей и подготовили к отправке на Родину. Затем нас отправили в другой большой распределительный лагерь. Там я был заместителем командира полка по политчасти. 25 июля мы были вывезены в нашу советскую зону на Эльбе. Там работал месяц 
начальником по транспорту, затем был взят в армию, где был заместителем начальника подсобного хозяйства как агроном. В связи с демобилизацией 2 ноября 1946 года был демобилизован. Вернулся снова Москву, которую не думал увидеть. 
   В Германии я с группой других товарищей организовал подпольную организацию. Там оказалось немало наших коммунистов, комсомольцев, главным образом русских, украинцев, белорусов, были и поляки, но мы старались быть осторожными с поляками, потому что среди них были разные люди. 
   Организовали политическую массовую работу среди наших военнопленных, разоблачили     фашистскую      пропаганду,    призывали     помогать   всем,  чем   только можем нашей Красной Армии, наносить тот или иной ущерб фашистской Германии. Многие пленные работали в сельском хозяйстве. Мы им говорили: каждая картошка, которую вы убираете, – это есть снаряд, каждая крошка хлеба   –   тоже   снаряд   против   Красной   армии.   Чем   меньше   будет   экономических возможностей у противника, тем легче мы его разгромим. 
   Это   давало   большой   результат.   За   эту   работу   я   был   арестован   и   посажен в тюрьму в г. Майнце, где просидел с мая месяца по август. 
   Вот. Кажется, на этом я могу закончить.

                         Дополнение к стенограмме Ивина 
   Наша подпольная организация ставила своей задачей: 
   1.   Вести   политическую   работу   для   нашего   населения,   оказавшегося   в   фашистской      неволе,   держать   его  в  курсе   военных    событий,    информировать о победах Кр. Армии, разоблачать ложь, вероломство фашистской пропаганды, идеологию фашизма. 
   2. Наносить всеми методами, способами ущерб фашистской Германии, ослаблять ее военную и экономическую мощь, ускорять ее военно-политическое поражение. 
   3. Оказывать помощь Родине, Красной Армии, организовывать наших людей на борьбу с фашизмом, готовить народ к вооруженному восстанию против врага. 
   Подробно работе нашей подпольной организации написано в отчете, переданном   в   Управление   по   репатриации   советских   граждан   при   Совете   министров СССР в декабре 1945 г.                                                                            

  Резюмируя свои краткие воспоминания, можно сделать следующие выводы: 
   1. Народное ополчение являлось ярким выражением любви и преданности нашего народа, показатель его высокого патриотизма и верности своей советской Родине. 
   2. Народное ополчение вложило немалую лепту в дело разгрома фашистской Германии и ее союзников. Особенно большую роль сыграло народное ополчение в деле защиты Москвы, в борьбе с противником. Народное ополчение значительно ослабило силы противника, задержало продвижение его вперед, дало возможность выиграть время для собирания и перегруппировки наших сил для нанесения под Москвой сокрушительного удара по противнику. 
   3.   Необходимо   более   детально   исследовать   причины,   по   которым   значительная часть ополченских частей оказалась в окружении. 
  4. Пребывание в том ополчении показало, что работа по военной подготовке населения была поставлена плохо и, мне кажется, неудовлетворительно, иначе чем объяснить тот факт, что многие ополченцы не умели владеть не только новейшим, но и старым оружием. Вывод из этого простой и ясный – надо значительно улучшить дело постоянной военной подготовки населения.

Ростокинская дивизия. Воспоминания, письма, биографии / Сообщество родственников ополченцев 13-й Ростокинской дивизии народного ополчения г. Москвы : сост. Никулина Г. В., Пименова Л.  ., Попов А. Г., Юшинский Ю. Т. Москва: б.и., 2019. С. 192-204

                               

Мы используем файлы «сookie» (куки) и метрические системы для сбора и анализа информации о производительности и использовании сайта, а также для улучшения и индивидуальной настройки предоставления информации. Нажимая кнопку «Принять» или продолжая пользоваться сайтом, вы соглашаетесь на обработку файлов «cookie» и данных метрических систем. Если вы хотите запретить обработку файлов cookie, отключите cookie в настройках вашего браузера. Подробнее