Автор: Богданов Иван Иванович
До войны я был слесарем-водопроводчиком. В 1924 году поступил в вечерний театральный техникум; работая на производстве днем, вечером учился в театральном техникуме. Было, конечно, очень трудно.
В 1929 г. окончил техникум. В театральном искусстве в то время было мало коммунистов, да и сейчас не так густо. Я был членом партии, из рабочих, за меня зацепились. По настоянию Наркомпроса, который тогда возглавлял
Ф.Я. Кон, меня сняли с производства. Меня отпустили с большой неохотой, потому что я 15 лет работал слесарем и работал неплохо – получил 9-й разряд. По балету у меня шло тоже хорошо. По окончании театрального техникума получил первую категорию артиста балета.
Я думал так: рабочих много, а на театральном фронте членов партии, вышедших из рабочих, совсем нет, – здесь я буду больше нужен. Решил пойти по балетной линии. В дальнейшем моя мечта была пойти на руководящую творческую работу.
Итак, в 1929 году я бросил водопроводное дело и стал артистом балета.
С 1929 г. я был в Театре искусства танца худ. руководителя Веры Майя, потом это театр стал Театром драм. балета, потом перешел в московский театр Мюзик-холл. Когда московский театр Мюзик-холл расформировали, я перешел работать на Московскую госуд. эстраду, где и работал до начала войны.
Общественная моя работа. Когда учился, все время был в учкоме, в студкомах. Когда попал Театр драмбалета, был и парторгом, и председателем месткома; в Мюзик-холле был председателем месткома, в Эстраде был председателем месткома бессменно 5 лет, членом бюро парткома Мосэстрады, выбирался два раза членом пленума Московского областного союза работников искусств, где состою и сейчас.
Свою общественную работу сочетал с производственной. В производственной работе был ведущим в рядах творческих работников. На лучших площадках, которые были в Союзе, выступал. Это право мне давала не моя принадлежность партии, а моя квалификация, потому что, когда ты выходишь на сцену, публика не спрашивает, член ты партии или нет, а смотрит на работу.
Таким образом, я, кадровый рабочий, попал в артистическую среду, которая дала мне возможность узнать закулисную сторону жизни театра. В творческой работе не отставал от передовых людей.
Вот моя краткая биография.
Я никогда в армии не служил, был освобожден: на заводе был все время на брони и в театре имел броню.
22 июня была объявлена война. В этот день я был на концерте в воинской части в Солнечногорске. Возвратившись домой, увидел на столе повестку, которой меня вызывали в военкомат.
Утром явился в военкомат. Пробыл там дней семь, когда узнали, что артист, освободили: «Иди на производство, ты там нужнее будешь, чем стоять у дверей, проверять мобилизованных». И отправили домой.
Эстрада в то время обслуживала большое количество призывных пунктов. В эту работу я сейчас же включился. Выступали мы то на одном, то на другом вокзале. Я выступал со своей партнершей, женой.
После речи товарища Сталина, после обращения ко всему населению о защите родины, нам дали указание, чтобы наше учреждение провело запись в народное ополчение.
Я в то время был председателем месткома и членом бюро. Секретарем партийного комитета был Ефремов. Он пришел и сказал: «Давайте у себя организуем народное ополчение». Я включился в эту работу. Поскольку есть указание вышестоящих органов, надо выполнять.
Мы в своей организации записали 80 человек высококвалифицированных работников – мужчин, здесь были лауреаты союзных конкурсов. Вообще всю головку Эстрады записали в народное ополчение, даже артистов преклонного возраста.
Когда вызывали в партийный комитет и предлагали идти с оружием в руках защищать родину, кто же мог отказаться? Все записывались, не спрашивали, куда и что. Все думали, что это будет охрана Москвы. Потому-то все с большой радостью записывались, несмотря на свой преклонный возраст.
Среди вновь записавшихся ополченцев было человек 15 артистов балета, партнерши которых были женщины, поэтому мы просили взять и наших партнерш – женщин. Нам предстояло составить список женщин. Мы думали, что пока в народное ополчение пойдем мы, мужчины, а через некоторое время возьмут и наших жен – партнерш в дивизию, где мы будем обслуживать воинские части полноценными номерами. Когда мы записались в народное ополчение, все думали, что попав в 13-ю дивизию, которая формировалась при Ростокинском райкоме партии, все мы были убеждены, что будем обслуживать армию
культурными мероприятиями.
Здесь, мне кажется, сделала ошибку наша дирекция, которая в такой переходный период ликвидировала Мосэстраду. Нужно было бы инициативу взять в свои руки и использовать квалифицированные силы для обслуживания воинских частей. А дирекция хотела ликвидировать Мосэстраду и на этом закончить.
Срок явки был назначен на 5 или 6 июля. Все наши ополченцы должны были явиться в школу, на Ярославское шоссе, с вещами. Все явились. Поскольку я был председателем месткома и сам мобилизовал товарищей, я тоже пришел
туда. Когда я пришел туда, поскольку у меня был большой партийный стаж, мне предложили стать политруком одной роты. Я категорически от этого отказался: «Пойду только со своими товарищами!»; к тому же из наших артистов
был организован отдельный взвод. Были назначены руководители и по политической, и по строевой части. Я пошел рядовым красноармейцем вместе со своими товарищами.
Могу назвать следующих товарищей: Немчинский Георгий – известный кинофильетонист; Ленивцев – конферансье; Семенов Юра – балетная пара, Смолко; два Вельтонс – акробаты (они были в окружении, но им удалось
выйти); Гаспарян, два Бениата – акробаты, два Розарио (вышли из окружения), Трудлер Шура – юморист-рассказчик; Рутман и Толь Дин – сатирики, Бутацкий, Тараховский, Титов, Трояновский и другие. Был организован взвод, в котором было человек 60–80.
Настроение
Когда мы были в этой школе, настроение у всех было приподнятое – все вместе, взвод артистов, – все это подбадривало. Артист-боец – это звучало гордо.
Нас заперли в казармы. Люди были в недоумении: «В чем дело?».
Одеты были в свою одежду. Кружку, ложку велели с собой принести. Два дня нас там продержали. Через два дня неожиданно всех выстроили и погнали.
Прошли тридцать километров. Тут и сказалась неподготовленность товарищей, которые записались в народное ополчение. Молодежь, особенно акробаты, танцоры, это выдержали, старики дальше идти не могли. Например, Гурин, член партии, член бюро, конферансье, дошел до Жаворонок, дальше идти не мог, и его демобилизовали.
Пока дошли до Жаворонок, с товарищами, не привыкшими к большой ходьбе, сделалось плохо, многие потерли ноги. Началась комиссия, человек 20 освободили и направили обратно в Москву. А мы остановились лагерем
в Жаворонках в лесу. Мы сами построили себе шалаши. Домой не отпускают. Мы обратились к командованию с заявлением, что мы артисты и хотим себя использовать по своей специальности. Немчинский и Ленивцев обрати-
лись непосредственно к Сутягину, чтобы нам разрешили вызвать наших партнерш, чтобы мы могли давать концерты. А пока сами на полянках давали концерты – танцевали мужчина с мужчиной. Это были импровизированные
концерты. Требований на эти концерты стало больше и больше. Немчинский написал песню о нашей дивизии. Сутягин ее одобрил, он был нашим непосредственным начальником.
Оружия ни у кого не было, но иногда по ночам устраивали тревоги. В общем, все было спокойно, никаких волнений не было.
Через некоторое время нам на несколько дней дали отпуск домой и предупредили, что через два-три дня будет большой концерт для дивизии. Мы поехали в Москву, предупредили своих партнерш, что скоро будет концерт и мы будем выступать. Мы были довольны, что свое дело выполняем, делаем свою работу – это нас воодушевляло.
Я приехал в Москву 15 июля, сказал жене, чтобы через два-три дня приехала – будет большой концерт. 16 июля я вернулся в дивизию. Ночью – тревога. Нас всех подняли. Сейчас же обмундирование появилось. Все свое сняли. В новой военной одежде друг друга не узнавали – все одинаковые стали. Дали винтовки, всякое вооружение и снаряжение. Трофейное все это было, конечно.
Ночью выступили. Куда – ничего не знаем, но, поскольку мы военные, ничего не скажешь. Всю ночь шли под проливным дождем. Думали, так и нужно.
Прошли до Волоколамска. Тут уже увидели разбомбленные дома – первые результаты войны. Шли развернутым строем. Между прочим, наш артистический взвод всегда отличался, потому что мы все – физкультурники.
Пришли в Волоколамск и там расположились. Решили дать концерт для местного населения. Сделали помост в деревне на площади. Бойцы приехали. После большого перехода мы дали концерт. На ночь разместились в избе. Ночью вдруг – опять приказ идти дальше. Мы построились и пошли. Так прошли километров 20, за Вязьму, в деревню Таратоново. Тут уже увидели следы войны – раненые стали попадаться. А мы все шли, шли и шли.
Пока отсева не было. Всех, кто стирал ноги, подвозили на тележках. Я забыл сказать, что до Таратоново была еще остановка в деревне – была сильная бомбежка, и мы лежали в поле.
В Таратонове пробыли неделю. Вот тут часть товарищей отсеялась: кто по зубам, кто по другим причинам. Отсюда направили за Вязьму. Остановившись в одной деревне, пробыли в ней только одну ночь. Здесь нас всех артистов из батальона забрали непосредственно в полк, к комиссару Сутягину.
По положению полк имел право при себе иметь ансамбль. Было решено организовать из нас штабной взвод. Все артисты должны были находиться в этом штабном взводе, нести службу, а в свободное время – репетировать. Меня назначили политруком, Немчинского – художественным руководителем, Ленивцева – начальником ансамбля.
Жили в палатках в лесу. Наша работа состояла в том, чтобы копать себе блиндажи и репетировать. Уходили в кусты и там репетировали. Новую песню разучили, отрепетировали, показали нашему начальству. Начальству понравилось.
Опять забыл вам сказать, что когда мы шли, останавливались на день, на два, и рыли окопы. Все артисты – пианисты, скрипачи – все рыли окопы, взвод артистов всегда был первый по рытью окопов. Выроем окопы, потом занимаемся своими делами. На подступах к Москве строили оборону. В д. Таратонове, когда мы стали штабным взводом, нас с этой работы сняли, поскольку видели, что мы делаем большую плодотворную работу.
В д. Таратонове долго жили в палатках, сделанных самими. Отсюда некоторых товарищей посылали в Москву. В Москве знали, что у нас ансамбль Красноармейской эстрады. Наше командование показало нас в дивизии. Стали дивизию обслуживать своими концертами. Ездили на грузовике, на котором вывесили лозунг «Искусство принадлежит народу». На грузовике импровизированный оркестр: аккордеон, две трубы и два саксофона. Задняя дверка грузовика открывалась, выходили артисты, играли, пели, потом танцы, и все это только мужчины. В конце – песня дивизии. Труба трубила, мы винтовки брали, выходили с винтовками. Это прекрасно получалось. Под конец призыв: мы сменили нашу эстраду, взяли винтовки и идем вместе с вами.
Этот день завершился тем, что мы поехали за Вязьму, в штаб 32-й запасной армии. Там был бригадный комиссар Иванов. Концерт дали прекрасный в штабе, также на импровизированной машине. Политотдел сказал, что мы вас заберем. Сутягину жалко, конечно.
И вот 25 августа пришел приказ сдать оружие трофейное, которое у нас было, сдать обмундирование и отчислить нашу эстрадную бригаду. Прислали за нами две машины. Привезли в штаб армии. Переночевали на сеновале. Утром дали две машины и отправили на передовую линию. Там стоял какой-то полк артиллерийский, гаубичный. Говорили, что это был одесский полк. Среди бойцов этого палка было недовольство, они требовали отправки их в Одессу, так как в это время немец наступал на Одессу.
Бойцы и командный состав говорили: «Что мы стоим здесь? Мы поедем защищать Одессу». Нашу бригаду артистов послали туда, чтобы поднять настроение.
В этот гаубичный артиллерийский дивизион поехали, стали давать концерты. Перед концертом – доклад, после концерта – наш призыв к бойцам. Это был триумф, все кричали ура и шапки кидали. Мне приходилось выходить и говорить, что мы, артисты, прошли вместе с вами путь в 260 километров от Москвы, вместе с вами рыли окопы, строили оборонительные сооружения, теперь мы выступаем и опять идем вместе с вами. Это поднимало дух.
Обслуживали дивизию Бауманского района, потом 2-ю Сталинскую, насколько помнится.
Однажды приехали на батарею, дождь. Все бойцы сидят, укрывшись плащ-палатками. Мы инструменты накрыли палатками и выступаем. Это было незабываемое выступление.
Мы имели прекрасные отзывы. Были приказы в частях о том, что мы поднимаем дух. В штабе армии обещали, что, когда поеду в Москву, специально дадут машину-автобус, привезут костюмы и партнерш, и будет первый концерт Московской эстрады. Мы загорелись – об этом мечтали, и вот наша мечта осуществляется.
Третьего сентября был большой концерт в Дорогобуже, в лесу. Там вручали знамя Бауманской дивизии. Приезжал Калашников из Московского комитета партии. Мы присутствовали при этом торжестве. Приезжали артисты из Москвы: Ирма, Яунзем, Хромченко, – затем наш концерт.
После этого мы поехали в штаб армии в полной надежде, что поедем скоро в Москву.
Когда приехали в штаб армии, бригадного комиссара Иванова не было, никого нет. Подумали – выходной день. Начали белье стирать.
Часов в двенадцать, в час вдруг бежит политрук, я его не знал, и кричит: «Собирайте народ! Есть приказ, ваш ансамбль отправить обратно в дивизию. Приказ Иванова». Мы думали расширять наш ансамбль, а тут опять в дивизию.
Узнали из разговоров, что наша дивизия находится на передовых позициях и уже вступила в бой. Думали, у нас ни оружия, ничего нет, наверное, недоразумение.
Политрук нас повез в дивизию. Приехали в штаб дивизии, который находился в каком-то лесу. Пришли непосредственно к начальству, доложили, что нас прислали. Там же начальник политотдела армии сидел, в одной рубашке, потный, возбужденный. Мы говорим: «Товарищ Иванов, мы у вас работали, а вы нас – в дивизию». «Сейчас же поезжайте в свой полк, довольно выступать. Надо идти с винтовкой, ваш полк ведет бой». Мы в недоумении – все мы с инструментами. «Садитесь на машины и сейчас же в полк».
Поехали в свой полк. Ехали по дороге и что видели? Идут танки, гаубицы, и все это идет в Вязьму. Только две машины с нами, с артистами, ехали в обратную сторону. Уже стало вечереть, а мы все шли вперед и вперед. Проезжали деревни и ехали все дальше и дальше. Трассирующие пули летали, орудия стреляли.
Подъехали к одной деревне. Дальше шофер не поехал. Мы с политруком вылезли и пошли к начальнику в чине полковника. Узнали, что командир полка Губайдулин убит, его заменяет комиссар. Первый раз произнесли слово «окружение»: «Полк окружен, скорее отходить». Мы обратились к этому полковнику: «Приказ к вам и т.д. Куда явиться?».
– Кто вас сюда прислал? Скорее уезжайте отсюда!
– Дайте нам винтовки.
– Какие вам винтовки, скорее уезжайте.
Мы повернулись и поехали в штаб дивизии. Приехали в штаб дивизии вечером, а штаба уже нет. Куда ехать? Какой-то политрук сказал: «Поезжайте в 38-й полк». Прибежали и сообщили, что 38-й полк уничтожен. Проехать нельзя –
там все простреливается. Уезжайте, куда хотите. Никакого начальства. Сидели в двух машинах, думали куда ехать. Поехали на Вязьму. Повернули на Вязьму.
Встретили по дороге зенитную батарею, там нас знали. Сказали, что начинается обстрел этой деревни. Машины дальше не поехали, наши шоферы сказали: «Горючего нет, вылезайте…» Решили остановиться в санбате. Стали
помогать эвакуировать раненых. Привезли раненого – нашего комиссара Сутягина. Немчинский и Ленивцев сели с ним и поехали. Потом приехал раненый политрук. Всех раненых грузили на повозки. Мы помогали носить раненых на повозки. Две-три повозки с ранеными, один артист провожатым – и все в тыл. Условились километров за 10–15 сделать сбор всех артистов. Когда всех ране-
ных вытащили, санбат собрал все палатки, и оставшиеся артисты, в том числе и я, поехали вместе с ним. Тут было ужасно – обстреливали кругом. Кругом летали самолеты. Лежали и сидели люди в воронках. Люди бросались в разные
стороны, приземлялись, опять бежали.
Такой кошмар, трудно передать сейчас. Как только пережил все это!
Собрались в лесу. Из ансамбля собрались 18 человек, остальные пропали неизвестно куда. Санбат нас не принял: «Мы вас держать не можем – у вас должна быть своя часть. Ищите свою часть…» Нас не кормят, попался такой человек: «У вас нет аттестатов, кормить вас не могу». «Надо идти, ребята, искать свою часть». Только стали собираться, пришел приказ: «Мы окружены».
Тут я увидел первую панику в своей жизни. Имущество, которое так тщательно оберегали, хранили, в панике бросили. Все бегут, садятся на повозки, кто куда.
Мы люди невоенные, командиров нет. Осталось нас 18 человек. Вышли на дорогу. По дороге было столько людей, столько было военной техники, столько было всякого рода войск: и танки идут, и орудия, и пехота. Идут, идут, идут…
Потом начался обстрел, все бросились в лес. Обстрел кончился – опять все на дорогу. Потом стали орудия взрывать, «катюши». Такой гул был! Ужасно, что творилось. Начали терять друг друга, потому что все в шинелях, темно. Так ходили всю ночь. Под утро нашли начальника штаба полка Бубнова. Нас осталось человек 12–15. Мы к нему. Решили за него держаться.
Вышли из ельника, вдруг самолеты противника налетели. Часа два летали. Когда самолеты улетели, я смотрю, осталось 5 человек. Пошли опять в ельник. Только в ельник пришли, минометный огонь по всему ельнику. Я – в яму какую-то. Около меня мина в песок – раз. К счастью, не разорвалась. Из этой ямы выскочил и побежал.
Три дня ходил, искал своих, никого не нашел. Уйма народа. День и ночь ходили кругом и опять к этому месту приходили. У всех одна мысль: прорваться. Кто на машине, кто пешком, а орудия стреляют, стреляют. Вот стихли, выходим в прорыв, опять начался обстрел из орудий. Все разбежались. Три дня ничего не ел. Люди все посторонние. Хочешь пристать к какой-нибудь группе, подойдешь и слышишь такие разговоры, что бежишь от этих людей подальше – были люди, которые не хотели воевать.
Ходил, ходил, изнемог, лег около дерева – нет больше сил. Случайно около меня машина остановилась с кухней. У меня была махорка: «Ребята, возьмите у меня табак, посадите в машину». Согласились. Я влез на машину с кухней. Услыхал, что они обед собрались готовить. Поехал с ними в деревню за водой. Около колодца машина остановилась. Стал набирать из колодца воду. Только вытащил ведро, в это время самолеты вражеские налетели. Я едва успел схватиться за машину, машина как рванулась. Я тянулся за ней, наверное, с километр. На всем ходу вскочил в машину. Километра три проехали лесом. Вдруг взрыв. Я потерял сознание, и на этом все кончилось. Взрыв произошел от перегрева мотора. Я стукнулся о борт машины и потерял сознание.
Очнулся от толчка. Смотрю, стоят с автоматами около меня человек двадцать. Я просто оторопел – сразу не понял, в чем дело. Со мной все документы, звездочка политрука. Я не думал никогда.
Меня поставили в общий строй. Народу было очень много – не меньше тысячи. Немцы не обыскивали, ничего. Они брали людей просто руками. Даже руки кверху не поднимали.
Повели нас опять по нашим местам, где наши полки стояли. Когда вышли на большое Можайское шоссе, наша колонна представляла длинную-длинную ленту. Это было ужасное зрелище. Идешь, валяются трупы. Только в сторону немного отшатнешься, сзади немец автоматом – раз и готово. Только чуть-чуть человек отставал, моментально расстрел.
Я встретился там с профессором географии Андреевым. Его вел, потому что он еле ходил, я его подбадривал.
На ночлег останавливались в поле. В поле участок небольшой обносили проволокой и нас туда загоняли. Было уже 15 октября, холодно, снежок, все друг к другу жмутся. Чуть кто захочет попить воды, стреляют.
Шли мы несколько дней и все ночи ночевали в поле. Утром поднимали, опять поставили и что мы видим? Все поле устлано трупами. Так раза 3–4 останавливались. В одной деревне останавливались в амбарах. Здесь нам
дали первую пищу: по снопу ржаной соломы каждому. Мы молотили и сырую рожь ели. Ночью амбары загорелись. Началась стрекотня соломы. Народ один другого выдавливает. Там какие-то гранаты были. Начались взрывы,
а с углов стали из пулеметов строчить. Это было ужасно.
Я выработал себе правило: как заварушка – я сейчас в середку. И тут также сделал. Привели в Ярцево. Тысячу отсчитали и оставили в Ярцево в рабочем лагере, остальных погнали на Смоленск. Никакой регистрации немцы не вели,
не сортировали. Это была куча, стадо.
С моими документами я пробыл четыре месяца в этом лагере, и партийный билет был при мне. Партийный билет запихал в обмотки, думал, что быстро удастся убежать.
В январе мне удалось уйти из лагеря – стало уже невыносимо. Наши самолеты стали бомбить лагерь. Одна бомба попала между бараками. После этого режим стал еще жестче: десять проволок и всюду часовые ходят. Все-таки мне удалось уйти оттуда. Месяц, наверное, я бродил по лесам. В деревне сменил свою шинель на гражданскую одежду. И здесь пришлось уничтожить свой партийный билет, потому что разговоры в деревне были: кого поймают с партийным билетом, того расстреливают, есть карательный отряд и т.д. Фотокарточку с печатью съел, все документы уничтожил.
Шел в направлении на Дмитров, на брянские леса. Прошел около 200 километров. Шел по снегу. Один раз попал в снег – нет сил выбраться и кричать не могу. Шинель подсунул под снег, так и передвигался.
У меня было письмо в одну деревню, не доходя до Десны. Пришел в эту деревню, меня вдруг остановили и повели в одну избу. Привели в избу. Большая комната, сидят с бородами старики, с винтовками. Я подумал, что это партизаны. Оказалось, что это были деревенские полицейские.
Тут был первый обыск. У меня был маршрут написан по деревням, придрались к одному населенному пункту. «Вы идете к Кокоревку, там штаб партизан». Начали меня избивать, выбили зубы золотые. Еще бы секунда, и один бы меня штыком пронзил, но в это время выскочила женщина с ребенком, не позволила. Потом пришел какой-то их начальник. Меня раздели догола, надели
другую одежду, посадили на сани и отправили в Почеп. Там всех беглых собирали и отправляли в лагерь в Клинцы. В этом лагере сначала был в карантине, потом – в рабочей команде. Решил, что лучше быть водопроводчиком в лагере, чем копать окопы.
Когда группа товарищей бежала, я им дал ножницы, чтобы перерезать проволоку. За это меня арестовали и посадили в холодную. Передачи артисты городского театра передавали. Я написал записку беседчику, чтобы передал в театр артистам. В записочке писал, что артист попал в ужасное положение, пришлите что-нибудь покушать. Я вам отплачу. Вызывают меня в комендатуру.
– Вы писали записку?
– Да, я писал.
– Знаете, что не имеете права писать. Трое суток холодной.
Холодная – это каменный подвал, отделанный цементом. Я обрадовался: три дня просижу, зато получу передачу. После трех дней от передачи одни крошки остались. Там, видимо, сало было, мне ничего не попало.
В это время группа товарищей убежала. Двенадцать километров отошли от Клинцов. Когда переходили речку, перевозчики сообщили полиции, и их накрыли. Хотя у них никакого оружия не было, они вступили с полицией в бой, и в бою их всех перебили. В доказательство полицейские предоставили одного человека, заявляя, что на них напали.
Для тех, кто был отправлен из Клинцов, первым этапом была Бобруйская крепость. Эта крепость страшная. В этой крепости я пробыл десять месяцев – до 1943 г. Работал тоже водопроводчиком. Потом удалось связаться с городским театром. В театре был прорыв – не было балетмейстера. В этом театре были собраны артисты из местной самодеятельности или из пленных. Они заявили, что им нужен балетмейстер. Заявили местной полиции, что я буду у них на попечении.
Там я связался с партизанами. Хотели всем театром уйти. Нас раскрыли, арестовали. Это была тысяча и одна ночь. За три недели до прихода Красной Армии я был в Бобруйске. Красная Армия пришла 21 июня, а 1 июня меня из
Бобруйска увели в Германию. В Германии пробыл до 12 апреля, за Магдебургом, за Эльбой. Освободила 35-я дивизия 9-й армии. Передали в 5-ю армию Чуйкова. При доме офицера штаба армии я был год с лишним. Работал вольнонаемным. Работали в армии, в армии нас проверили. Приехал сюда в отпуск и здесь остался. Сюда же приехал генерал Чуйков, на сессию. Я пошел к нему… «Ну, ладно, оставайся». Потому он нас отпустил, что сам из своей армии ушел. Там, конечно, обиделись, и никаких документов не шлют.
Ростокинская дивизия. Воспоминания, письма, биографии / Сообщество родственников ополченцев 13-й Ростокинской дивизии народного ополчения г. Москвы : сост. Никулина Г. В., Пименова Л. ., Попов А. Г., Юшинский Ю. Т. Москва: б.и., 2019. С. 35-44